После развода. Ненужная любовь

Глава 28

Надя

Вся в слезах и отчаянном ужасе доезжаю до квартиры Самира. И да, я знаю какую квартиру ему оплатила администрация города.

Он открывает дверь настолько быстро, словно стоял и ждал меня.

Он бледный, осунувшийся, на нем лишь мятые домашние штаны и простая футболка, волосы всклокочены. Он выглядит больным, и до меня доходит, почему вчера под окнами не было его черного внедорожника, почему он не караулил. Он валялся здесь с температурой, но мне его не жаль.

— Надя? — спрашивает удивленно, словно боится, что у него начался бред с галлюцинациями. — Что случилось?

Я не отвечаю, толкаю его в грудь, входя в квартиру. Он не ожидая этого, делает неуверенный шаг назад, и я оказываюсь внутри.

— Ты! Это все ты!

— Что я? Надя, ты в своем уме? Объясни, что происходит! — его лицо выражало лишь растерянность и болезненную усталость, и это бесило меня еще сильнее. Он стоял там, немой и непонимающий, в то время как мой мир рушился окончательно.

— Объяснить? — с губ срывается короткий, истеричный, абсолютно безрадостный смешок, который больше похож на предсмертный хрип. Адреналин, страх и ярость сливаются в один коктейль, лишающий рассудка. Я снова бью его кулаком в грудь. — Я тебе все объясню! Объясню, какой ты подлец! Гад! Скотина!

Каждый удар отдается резкой, тупой болью в моих костяшках, но я не останавливаюсь. Эта физическая боль ничтожна по сравнению с той, что разрывает меня изнутри. Я бью его снова и снова, по груди, по плечам. Мне хочется увидеть на его лице хоть каплю той боли, что испытываю я, хочется, чтобы он почувствовал хотя бы долю моего отчаяния, но все тщетно.

— Я тебя ненавижу! Слышишь? Ненавижу всеми фибрами души! Ты разрушил все! Всю мою жизнь! И даже сейчас, спустя три года, ты продолжаешь ее рушить! Зачем ты вернулся? Зачем? — кричу, выпуская наружу всю скопившуюся за годы боль и отчаяние.

Он молча терпит мои удары, вижу, как он сдерживается, но его терпение лопается в какой-то момент, и перехватывает мои запястья, сжимая их так, что кажется он может их сломать, а мне плевать.

— Надя, хватит! Успокойся и скажи, что случилось! Я не понимаю! — пытается достучаться до меня, а я все никак не могу успокоиться.

— Отпусти меня!

— Нет! — он резко, почти жестоко, притягивает меня к себе, обнимая так крепко и бесцеремонно, что у меня перехватывает дыхание.

Я пытаюсь вырваться, бьюсь в его руках, как дикий, загнанный в угол зверь в капкане, отчаянно дергаюсь, пытаюсь укусить, толкнуть, но он просто держит, прижимая к себе всем. Я чувствую жар, исходящий от него, и ненавижу себя за то, что мое тело, предательски, помнит это тепло.

— Успокойся, — он шипит прямо на ухо. — Успокойся, черт возьми. Я ничего не понимаю.

Борьба выматывает, забирает последние силы. Вся моя ярость, словно пузырь, лопается, и на ее место приходит волна отчаяния и бессилия. Ноги подкашиваются, и я буквально повисаю в его руках. И тогда рыдания, которые я с таким трудом сдерживала все эти десятки минут, вырываются наружу.

Я плачу, уткнувшись лицом в его грудь, которая когда-то была моим убежищем, а теперь стала символом всех моих бед. Я рыдаю, и не могу остановиться, захлебываясь слезами и собственным бессилием.

Пока я плачу, он не отпускает, не говорит ни слова, просто стоит и держит.

В этой короткой, вымученной передышке, украденной у истерики, я наконец могу выдохнуть и выговорить то, что привело меня сюда, слова, которые жгут мое горло изнутри.

— Я ненавижу тебя, — шепчу я, и голос мой слаб, сипл и безжизнен. — Если ты все не исправишь… если с ним что-то случится… я сама… я собственными руками тебя закопаю. Клянусь.

Он замирает. Его хватка на мгновение ослабевает.

— Ты обязательно меня закопаешь. Я этого и заслуживаю. Но сначала скажи, за что. Что я должен исправить?

Я вытираю слезы и отстраняюсь насколько это возможно в его объятиях, и смотрю ему прямо в глаза.

— Сегодня на площадке… — мне сложно говорить, я словно снова там на площадке, все стоит перед глазами не давая дышать. — Двое мужчин… в масках. Они схватили Амира. Они… они его увезли.

Я вижу, как он удивляется и все понимает. Он не спрашивает «кто?» или «зачем?». Он просто понимает.

— И один из них… — продолжаю несмотря на это, сглатывая ком в горле и глотая воздух, которого все еще не хватает. — Он сказал: «Передай Самиру привет».

Самир медленно, очень медленно закрывает глаза, будто стараясь скрыть от себя самого ту бурю, что бушует внутри него. Он тихо чертыхается себе под нос. Одно-единственное, емкое, многословное ругательство, в котором концентрируется вся его ярость, отчаяние и какая-то давняя, знакомая ему одному ненависть.

Вот оно. Корень всего зла. Его грязное, опасное прошлое. Его «дела», которые были важнее семьи.

— Лучше бы ты не возвращался. Никогда. Ты принес в нашу жизнь только горе и несчастье. Ты — проклятие для нас. Ты нас погубишь, Самир.

— Надя, не надо так говорить, — говорит так, что я слышу боль в его голосе. — Ты не знаешь всего. Ты не понимаешь, что происходит.

— Мне и не нужно ничего знать и понимать, Самир! — кричу, глядя ему в глаза и вырвавшись из объятий. — Мне нужен мой сын! Верни мне моего сына, Самир! Верни его живым и невредимым! Слышишь? Верни!

Я тычу пальцем ему в грудь, в самое сердце, и на этот раз он даже не шелохнется, принимая этот удар, как должное.

— Если с ним что-то случится, я не знаю, что я с тобой сделаю.

Поворачиваюсь, и не оглядываясь, почти выбегаю из его квартиры, с силой, на которую только способна.

Господи, убереги моего сына.