После развода. Ненужная любовь

Глава 21

Самир

Сижу в своем кабинете в доме творчества и все думаю о Наде. До сих пор перед глазами ее глаза, полные слез, боли и ненависти. Мне даже кажется что я до сих пор чувствую как ее трясло, когда прижимал ее к себе, пытаясь успокоить.

Не замечаю в какой момент дверь без стука открывается, и входит Карим. Он измотан с дороги, обычно безупречные ботинки покрыты пылью, потому что в этом городе ее полно и полчаса с открытым окном заканчиваются посеревшим подоконником. Не понимаю как Надя могла выбрать такой гадющник для жизни с детьми. Тут же просто ужасная экология, сажающая здоровье напрочь.

Друг закрывает за собой дверь. Его молчание красноречивее любых слов.

— Ну, — начинает без всяких предисловий от усталости. — Что тут у тебя, в этой глухомани, творится? Давай по существу, я не настроен на долгие рассказы.

Откидываюсь на спинку скрипучего кресла, жалея, что сделал это из-за противного звука, и думаю с чего бы начать.

— С чего бы начать, — отвечаю так, как есть на самом деле обстоят дела. — Она сейчас как дикий еж. Со всех сторон колется, шипит, кусается. Не подступиться, не прикоснуться. Любая попытка приблизиться заканчивается скандалом.

— А ты что хотел, скажи на милость? — Карим усмехается с укором в глазах. — Ты же сам, собственными руками, все это и спровоцировал еще тогда. Ты три года не видел ее, не интересовался, как она тут, а теперь выпрыгнул, как черт из табакерки, и ждешь, что она с распростертыми объятиями кинется тебе на шею, да еще и из трусов выпрыгнет?

— Да не жду, что она ко мне кинется мне на шею, Карим, черт возьми! — завожусь с полоборота, и только с ним я такой. — Я просто не знаю, как к ней теперь подступиться, как вернуть ее, как до нее достучаться. Все, чтобы я не сделал, только отдаляет ее от меня. Она тупо шарахается от меня, как от прокаженного.

Карим молча смотрит так, что и без слов понятно, мне не понравится то, что он сейчас скажет.

— Вспомни, как у вас все начиналось, — говорит наконец, и с первых секунд взвинчивает меня ничего такого по сути не сказав. — Ты же ее не на помойке нашел, в конце концов. Ты ее добивался. Долго, упорно, тоже завоевывал доверие. Что ты тогда делал? Что ее в тебе цепляло, что заставляло смотреть в твою сторону? Вспомни самые первые шаги.

Смотрю в окно и пытаюсь вспомнить, что было целую жизнь назад, в которой мы оба были другими. Слишком давно это было. Слишком много воды утекло с тех пор.

— Она была другой тогда, — говорю тихо, почти шепотом, глядя на запотевшее стекло. — Молодой, наивной, доверчивой, как ребенок. Сейчас она стала сильнее духом, и настороженной, как раненый дикий зверь, который чует опасность за версту. Те старые методы, которые работали тогда, сейчас не сработают.

— Может, дело вообще не в методах? — Карим наконец отходит от двери и садится напротив меня, будто несет на своих плечах весь груз моих проблем. — Может, надо не «подступаться» к ней, как к крепости, а попробовать поговорить? Может стоит не ломать ее стену, а растопить ее сердце? Вернуть не тело, а душу?

— И как, по-твоему, это сделать, гений? — я даже не пытаюсь скрыть недоумение после его слов. — Букеты цветов ей заказывать каждый день? Стихи любовные под окном читать или петь серенады, пока соседи ментов не вызовут?

Карим смотрит на меня, думая, что бы еще сказать, чтобы до меня дошло то, что он хочет сказать на самом деле, потому что по глазам вижу, не понял я его, погрузившись в свои проблемы одним боком.

— Расскажи ей все, — выдает на выдохе. — Всю правду открой ей. Ей пора узнать о том, что было тогда, три года назад, и о том, что происходит сейчас. Без утайки. Без недомолвок. Без привычных тебе манипуляций и полуправды. Только правда может сдвинуть дело с мертвой точки.

Меня даже передергивает от страха откровений с ней. Она к правде не готова, как и я. Я всего не расскажу, она не поверит, и скажет, что просто пытаюсь оправдаться.

— Я не могу. Она не поймет. Она не примет этого. Она не простит. Никогда. Лучше пусть вообще ничего не знает.

— Это все глупости, и ты сам это прекрасно знаешь, только признавать не хочешь, — Карим качает головой, и смотрит на меня с сожалением, а не с осуждением. — Вы оба взрослые, многое повидавшие, через многое прошедшие люди. Она обязательно поймет рано или поздно. Может быть, не сразу, сначала позлится, пообижается, выскажет все, что накопилось. Но со временем, остыв, она обязательно поймет твои мотивы.

Не понимает он, что это не поможет. Я слишком хорошо ее знаю.

— Не годится, Карим, это слишком опасно, — чувствую, как невольно сжимаются кулаки. — Это все равно что играть в русскую рулетку без денег. Она может меня возненавидеть еще больше. Нельзя так рисковать.

Карим тяжело вздыхает, будто я веду себя как подросток в период гормонального бума. Но при этом он смотрит на меня не как верный друг на запутавшегося товарища.

— Хватит уже бояться, Самир, — говорит тихо, но очень твердо друг, немного заряжая меня своей уверенностью. — Ты всего боишься. Боишься потерять контроль над ситуацией, боишься показать слабину, боишься быть уязвимым, боишься признать свои ошибки. А пора уже, наконец, засунуть гордыню куда поглубже, ей на арене не месте.

Хочу сказать ему, что дело не в гордыне, но он не дает перебить себя.

— Или ты ее сейчас честным путем вернешь ее, или потеряешь навсегда.