После развода. Ненужная любовь

Глава 34

Надя

Прошло уже две недели с того дня, как я стояла у подъезда с Самиром и впустила его в нашу жизнь. За эти четырнадцать дней Самир аккуратно, но неотступно вошел в нашу жизнь. Вернее, в жизнь Амира.

Сейчас в который раз стою у окна в гостиной, сжимая в руке край занавески. Скоро стемнеет, солнце уже не греет, а лишь золотит края туч.

Самир и дет с Амиром на шее. Сын что-то оживленно рассказывает, размахивая руками, а Самир, склонив голову набок, слушает. Я не слышу слов, но вижу лицо сына. Оно сияет. Так оно не сияло никогда. Даже в самые счастливые наши дни, когда мы гуляли с девочками.

Во мне, в который раз просыпается ревность, горькая, едкая, как дым. Я провела с ним каждый день, я лечила его, развеивала ночные страхи, читала сказки, собирала пазлы с ним, водила в садик. Я отдавала ему все свои силы, всю свою любовь, а ему для безграничного счастья оказалось нужно вот это. Сильные руки, которые могут подбросить к небу. Широкая шея, на которой можно посидеть, как король, низкий, спокойный голос, отвечающий на его бесконечные «почему».

Сын выглядит счастливым, а я думаю, правильно ли поступила, впустив Самира? Не обрекаю ли я нас всех на новую боль, когда он снова уйдет? А он уйдет. Я в этом почти уверена.

Словно почувствовав меня, Самир поднимает взгляд и замечает меня. Он не улыбается, просто смотрит, потом медленно кивает, как будто говорит: «Я вижу тебя. Я знаю, что ты чувствуешь». Он говорит что-то Амиру и указывает на окно. Амир машет мне рукой, сияя как начищенный пятак.

Я отступаю от окна, будто меня уличили в чем-то постыдном, и буквально через минуту в прихожей раздаются голоса и топот ног.

— Мам, мы пришли! — кричит Амир, влетая в гостиную. Щеки румяные, глаза горят. За ним в квартиру входит Самир. Он снимает обувь, что уже вошло у него в привычку.

— Привет, — говорит нейтрально, оценивая мое состояние, и под этим взглядом невольно смущаюсь, уж слишком н жадный. Кажется, он видит все: и ревность, точившую меня у окна, и растерянность, и эту дурацкую надежду, за которую я сама себя презираю. — Мы немного задержались, прости. Не смогли пройти мимо стройки.

— Привет, — отвечаю сквозь ком в горле и отворачиваюсь, делая вид, что поправляю складки на потертой диванной подушке, лишь бы не встречаться с ним глазами, не видеть в них спокойного превосходства, которое сводит меня с ума. — Амир, руки помыл? После улицы и перед едой правило.

Зачем-то спрашиваю, хотя понимаю, что это все глупо. Не этим надо заполнять пустоту. Нужно просто сказать, что на этом все, его время закончено, и попросить его уйти, а не позволять находиться в моем, уже не таком надежном, укрытии.

— Да-а-а! Сейчас, — тянет Амир беззаботно, и его голосок режет слух в этом напряжении. Сын срывается с места и бежит в ванную, оставляя за собой шлейф счастья от детского восторга.

— Привет, пап, — выйдя из своей комнаты, здоровается с Самиром Амина, и видно, как ее штормит то ли радостно обнять его, потому что заскучала и завидует Амиру, или проявить солидарность ко мне и сестре, и держаться на расстоянии, помня все обиды и боль.

— Здравствуй, Амина, — Самир кивает ей. Он боится спугнуть ее, сделать резкое движение. — Как твой день прошел? Чем занималась? — он пытается, вкладывая в простой вопрос всю свою неумелую, запоздалую заботу, и от этого злоба подкатывает к горлу. Почему сейчас? Почему не тогда, когда она плакала ночами, спрашивая, почему папа их больше не любит?

Анжелика стоит в дверях, прислонившись к косяку, со скрещенными руками и явно не знает, как бы сейчас тихо вклинится в разговор, ведь ее Самир не замечает, потому что она у него за спиной.

— Ты надолго? — все же вмешивается как может. — Или просто на пороге постоишь и пойдешь?

— Анжелика! — одергиваю ее, и не потому что мне жаль Самира, а потому что я не хочу, чтобы яд затапливал ее с головой.

— Что? — недовольно начинает дочь, и мне сложно ее винить.

Самир не реагирует на провокацию. Он привык. Он просто смотрит на нее с усталостью и бездонной грустью. Эта новая покорность, это принятие, они словно подтверждают все его страшные признания, и от этого мне становится не по себе.

— Я не задержусь, Лик, — спокойно отвечает Самир, ласково называя ее, и дочку передергивает. Ей не нравится упоминания счастливого прошлого в ужасном настоящем. — Не переживай, я не собираюсь вторгаться в ваш вечер.

Он говорит «ваш вечер», подчеркивая границу, которую сам же и перешел, и эта игра в вежливость и дистанцию кажется таким лицемерным фарсом, что хочется закричать.

В этот момент из ванной выскакивает сын, нарушая тяжелую паузу, которая грозила раздавить нас всех.

— Пап, а ты останешься с нами ужинать? Мама, можно? Ну пожалуйста! Останься, пап, ну хоть на чуть-чуть.

Сын смотрит на меня своими большими, лучистыми глазами, полными безоговорочной веры в то, что мир устроен правильно и мама может все, даже уговорить папу остаться.

И в этих глазах — мое самое страшное поражение.

Я замираю.

Нет.

Скажи нет.

Скажи, что у тебя дела.

Скажи, что очень спешишь.

Сохрани этот хрупкий барьер, эту иллюзию моего одиночества.

Я не могу позволить ему сесть за наш стол, стать частью этого вечера, но я вижу глаза сына, полные надежды, сияющие так, как не сияли никогда раньше, и понимаю, что не могу. Не могу лишить его этой крошечной радости — поужинать с отцом, как в нормальной семье, которой у нас никогда и не было.

Чувствую, как Самир смотрит на меня. Его взгляд слишком яркий и тяжелый, он как прикосновение, вполне ощутимое.

— Хорошо, — это одно-единственное слово дается мне с таким трудом, будто я подняла одна большой мешок цемента. Это единственное слово обжигает губы, хуже кислоты. — Но только ужин. И без затягиваний, Самир, Амиру завтра в садик.

Говорю это, пытаясь вернуть себе хоть крупицу власти, хоть каплю управления ситуацией, но звучит это жалко и неубедительно, даже для меня самой, не то что для него.

— Ура! Спасибо, мам! Ты лучшая! — кричит Амир, и от его восторга закладывает уши. Он тут же хватает отца за руку, таща его на кухню, в самое сердце нашего дома, нашего убежища, которое теперь снова, против моей воли, становится и его территорией. — Садись сюда! Я рядом с тобой сяду и все тебе покажу!

Анжелика не очень довольна, но в тоже время понимает меня и с обреченным вздохом выползает из комнаты и тоже идет на кухню.

Мы расставляем тарелки. Я, девочки, Амир и… он. Все выглядит крайне странно, неправдоподобно, словно мы картина, сошедшая с полотна сумасшедшего художника. Знакомая до боли кухня с потертым столом и самодельными занавесками вдруг чуждо и тревожно поменяла свои очертания от его присутствия.

Анжелика демонстративно берет свою порцию, желает персонально приятного аппетита каждому за столом, кроме отца. Самир это подмечает, ему больно, но он не злится, в этом я уверена, он очень терпелив.

— Как в школе? — осторожно спрашивает Самир, обращаясь к Амине. Он сидит с непривычно прямой спиной, и кажется, ему так же неловко, как и мне. Вот только он хочет развеять эту неловкость, а я хочу, чтобы он поскорее поел и ушел. — Что-нибудь новое, интересное было?

— Нормально, — пожимает она плечами, ковыряясь в тарелке, но потом, после паузы, добавляет. — Контрольная по алгебре на четверку вышла. А я думала, что хуже будет. Задачи были сложные.

— Четверка — это отлично, — кивает Самир, и я вижу, как он цепляется за эту кроху информации. — Алгебра вещь непростая. Если что, я… я когда-то неплохо в ней разбирался. Могу помочь, если захочешь.

Амина ничего не отвечает, лишь пожимает плечами. Она борется с собой. Ей и хочется, и колется.

— А у меня сегодня динозавр из пластилина получился! — вмешивается Амир, чувствуя, что внимание папочки ускользает из его детских ревнивых рук. — Я его в садике лепил, а воспитательница похвалила!

— Ты молодец, так держать, — потрепав сына по макушке, хвалит Самир, и у Амира словно крылья за спиной вырастают от похвалы.

Ужин продолжается в таком же духе. Амир тараторит без умолку, Амина изредка вставляет слово, я молча ковыряю вилкой в тарелке, как и Анжелика. Самир ест медленно, скользя по нам взглядом. Черт, не хочу, мне противно. Хорошо еще сегодня нет десерта, а то бы еще и на чай остался.

Проходит, наверное, час, пока он наконец не отодвигает пустую тарелку.

— Спасибо за ужин, — благодарит Самир вставая. — Было очень вкусно, но мне пора.

Ура!

— Уже? — хнычет Амир с дрожащими губами. — А ты еще не посмотрел моего динозавра!

— Солнышко. К сожалению, у меня есть еще кое-какие дела, которые нельзя отложить. Но я завтра позвоню, обязательно, хорошо? И ты мне все про него расскажешь, — столько теплоты голосе бывшего, что меня передергивает. Он надо мной издевается.

— Обещаешь? — смотрит на него Амир, в его глазах читается безоговорочное доверие.

— Обещаю, — Самир кладет руку на его голову и треплет волосы. — Честное слово.

Он прощается с Аминой, которая поднимает на него взгляд и коротко кивает, и идет в прихожую. Я следую за ним, чувствуя странное облегчение от того, что он уходит, и тут же предательскую пустоту, потому что не пытается остаться. Вот так все странно во мне.

— Спасибо, что… что погулял с ним, — выдавливаю из себя. — Он в восторге, ему тебя не хватало.

— Не за что, — он надевает пиджак, и застегивает пуговицы. Медленно. — Мне это в радость. Он… он замечательный мальчик. Умный, любознательный. Ты… ты прекрасная мать, Надя. Вырастила его таким. Я тобой горжусь.

Он открывает дверь и выходит, не дожидаясь ответа. Дверь закрывается, и я возвращаюсь на кухню, чтобы убрать со стола.

Амир уже убежал смотреть мультики, Амина моет руки. Я собираю тарелки.

И когда беру его тарелку, что-то маленькое, блестящее, соскальзывает с края и с легким звоном падает на стол.

Я замираю и подбираю вещь.

Это кольцо. Простое, металлическое, с фигурной шинкой и разрезом, чтобы можно было регулировать размер. Бижутерия. Дешевое.

Но я помню его.

Я носила его…

Боже, сто лет назад, в самом начале, когда мы только начали встречаться с Самиром. Я потеряла его тогда, на одной из наших прогулок. Очень расстроилась, искала долго, но так и не нашла.

А он… он нашел. И сохранил.

Все эти годы он его хранил!

Сердце сжимается так больно, что перехватывает дыхание. Слеза, горячая и быстрая, капает на стол, потом другая. Я хватаю кольцо, этот крошечный, ничего не значащий кусочек металла, и сжимаю его в ладони так сильно, что он впивается в кожу.

Я всхлипываю, прижимаю кулак с кольцом к груди, к тому месту, где бьется мое растерзанное, сомневающееся сердце, и просто стою так посреди кухни, не в силах пошевелиться, пока за стеной смеется мой сын.

Зачем все это?

Зачем?