После развода. Ненужная любовь

Глава 7

Надя

Прошло уже две недели, а тот вечер в больнице с Самиром стоит перед глазами, словно это было вчера. Как Самир твердил про алкоголизм, про попытку уйти из жизни. Как врачи скорой, скептически глядя на него, и спокойно на уставшую от этого идиота меня, аккуратно промыли порезы, наложили швы и развели руками, сказав:

«Обычные бытовые порезы, глубокие, потребуют времени на заживление, но неопасные для жизни. Никаких вен. Классический случай неловкости на фоне сильного нервного потрясения».

Но Самир, кажется, искренне, до глубины души, поверил, что я пыталась свести счеты с жизнью из-за него, из-за его предательства, и увел меня из больницы явно недовольный.

Целую неделю после этого он буквально не давал мне прохода. Названивал по десять-пятнадцать раз на день, приезжал каждый вечер после работы, заходя на порог с одним и тем же навязчивым вопросом: «Надя, как ты? У тебя все в порядке? Ты точно в порядке? Ничего не беспокоит?».

У меня нервный тик от его вопросов просто. С четвертого дня я уже с порога рапортовала ответы не дожидаясь вопросов, а когда он уходил, задавалась вопросом на кой черт вообще открываю. Наверное, потому что не хотела, чтобы натравил на меня социальные службы или вскрывал дверь.

Эта внезапная, фальшивая, запоздалая забота раздражала и бесила меня гораздо сильнее, чем его прежнее холодное равнодушие.

Сейчас его навязчивое внимание благополучно сошло на нет, сменившись привычным, удобным для него игнором и молчанием. И спасибо ему. Наверное Зарина, или как ее там, прознала и мозг выклевала, за что ей, несмотря ни на что, спасибо.

Сегодня я сижу на кухне, пытаюсь пить чай, но он кажется мне безвкусным. Руки еще побаливают, швы сняли, но остались красные неэстетичные полосы. Анжелика что-то яростно и быстро строчит в телефоне, хмуря брови. Амина вроде бы рисует, но карандаш давит на бумагу слишком сильно, словно скоро прорвет ее.

— Он опять не берет трубку, — вдруг тихо, но очень четко говорит Анжелика, не отрываясь от экрана. — Я звонила три раза подряд. Он сбросил после второго гудка, — до меня не сразу доходит, кто он. А когда доходит, во мне просыпается ревность. Зачем она ему звонила? И как часто она ему звонила, раз говорит «опять».

— Может, папа на очень важной встрече, детка, — стараясь ее успокоить, говорю ей, и понимаю, что все верно поняла, и от этого больно.

— Он всегда сейчас на встрече! — вспыхивает Анжелика, с силой откладывая телефон на стол. — Он вечно занят! Раньше, бывало, он мог быть на совещании, но все равно находил секунду, чтобы сбросить смс или перезвонить и сказать: «Дочка, я занят, перезвоню позже»! А сейчас… Сейчас ему просто наплевать! Ему вообще на нас наплевать!

— Не говори так, пожалуйста, — больше для проформы говорю это.

И винить ведь их не могу. Они любят отца, верят в чудо. Они ведь маленькие по сути, всегда под защитой. Им не о чем было переживать. Сейчас им страшно в новой реальности, и они естественно хотят возвращения в старый привычный мир.

— А как мне говорить, мам? — ее голос дрожит от обиды и злости, которые она старается сдержать. — Он нам неделю названивал каждый день, как сумасшедший, заходил, смотрел на тебя такими глазами… а теперь опять пропал. Как будто отбыл какую-то повинность, очистил совесть и теперь свободен. Ему лишь бы убедиться, что ты не померла из-за него, а как мы там, что с нами, уже не его проблема и не важно.

Амина поднимает на меня свои большие глаза полные слез, и в них столько боли и непонимания, что у меня сердце сжимается.

— Мамочка, а папа нас правда больше не любит? — шепчет, и ее голосок предательски подрагивает. — Он же обещал, что будет приезжать. Он клялся, что будет всегда с нами. Он обещал…

Сердце разрывается на части от этой детской, такой искренней боли. Я отставляю чашку и обнимаю их обеих, прижимая к себе, пытаясь хоть как-то защитить их от этого жестокого мира.

— Девочки мои, мои хорошие, нет. Конечно, нет. — Папа вас очень любит, он вас обожает. Просто у него… сейчас такой сложный период в жизни. Очень много работы. Появились новые заботы, о которых мы не так давно с вами узнали, обязанности. Он обязательно вам перезвонит. Обязательно. Все наладится, все образуется. Все будет хорошо.

Говорю это, но сама не верю, что что-то образумится. Мы привыкнет, адаптируемся, перестанем ждать и надеяться. Вот что будет.

Мы просто научимся жить без него с нашей болью, и в какой-то момент забудем про нее вовсе.

мы все молчим. Анжелика смотрит в окно на темнеющий двор, на огни в окнах других домов, где, наверное, живут нормальные семьи.

— Мам, а давай уедем отсюда, — неожиданно, очень тихо предлагает она, и голос ее звучит не по-детски серьезно и устало. — Просто возьмем и уедем. Куда-нибудь, где нас никто не знает. В другой город. Или хотя бы в другой район, подальше отсюда.

— Уедем? — переспрашиваю, как бы не сразу понимая смысл ее слов.

— Да, — тут же подхватывает Амина, оживляясь и хватая меня за рукав. — Здесь везде пахнет папой, а его нет. И здесь все, абсолютно все напоминает о нем. И эти дурацкие розы под окном, которые он тебе сам сажал. И его кабинет пустой, который как будто ждет его. И даже воздух тут какой-то другой. Я не хочу тут больше жить, мам. Пожалуйста.

Я смотрю на них, на свою старшую, которая пытается быть сильной и взрослой, но в глазах у которой одна сплошная, непрожитая боль, и на младшую, которая ищет спасения в простом, детском бегстве, и понимаю, что они абсолютно правы.

Этот дом больше не наш. Он пропитан, прожжен воспоминаниями, которые теперь отравлены и превратились в яд.

Здесь каждая вещь, каждый уголок, каждая тень кричит о предательстве, о лжи, о сломанной жизни.

Я делаю глубокий, очень глубокий вдох, собираюсь с мыслями и принимаю самое простое, самое ясное и самое правильное решение за все последнее время.

— Хорошо, — говорю сначала тихо, а потом увереннее, глядя им прямо в глаза. — Мы уедем.