После развода. Ненужная любовь

Глава 24

Надя

Мы сидим с Леной за кухонным столом с горячим, почти обжигающим чаем, но мы почти не пьем его, а смотрим в окно, за которым кромешная, непроглядная тьма. Ветер с воем бьет в окно, я даже ежусь невольно так, словно, стою там, на улице.

И нет, мы не пьем чай не потому, что не хотим согреться, а потому что внизу, прямо под моими окнами, сидит бывший муж. Не под дождем, не под этим промозглым осенним ливнем, а в машине, но все равно это не очень удобно.

— Мне интересно, когда его терпение закончится и уедет. В такую-то погоду сидеть так очень глупо, тем более он вынужден же с заглушенным мотором сидеть. Бр-ррр, — говорит Лена, отхлебывая чай и качает головой с нескрываемым недоумением. — Сидит, как прикованный, не уезжает. Явно хочет что-то тебе доказать, Надь. Такое упорство, такое глупое упрямство, оно ведь неспроста.

Конечно не с проста. Он никогда ничего не делает просто так. Я в жизни не поверю, что он сидит под окнами из-за беспокойства или чувства вины. Скорее мне чувство вины навязать хочет, чтобы я переживала, волновалась, и так далее.

И как же меня все это безумно раздражает. Его навязчивое присутствие чувствуется даже сквозь стены. Кажется, будто его взгляд проникает сквозь стекло и стены, доставая меня, отчего по спине бегут противные мурашки.

— Он ничего не хочет доказать именно мне, Лен, пойми же. Он доказывает самому себе, своему раздутому эго, что он все еще может получить то, что хочет, когда хочет и как хочет. Он не привык проигрывать, не умеет принимать поражение. но я не вещь, не трофей, который можно завоевать, положить в свою коллекцию и поставить на полку на всеобщее обозрение. Поэтому у него ничего не получится. Никогда.

Лена отставляет свою кружку и барабанит пальцами по клеенке. Понимаю, что готовится что-то сказать, и это что-то мне не понравится. Она всю жизнь одна и думает, что лучше не пьющий гуляка, чем алкоголик и буйный. Вот только я с этим не согласна.

— А вдруг... ну, мало ли, бывает же всякое... вдруг он и правда изменился? Переосмыслил что-то осознал свою вину, поэтому сидит в этой машине, мучается, страдает в такую-то ужасную погоду. Не каждый мужчина на такое пойдет, согласись. Это о чем-то да говорит.

Я так резко реагирую на ее слова, что разливаю горячий чай, который обжигает пальцы и чашка со звоном падает на стол, к счастью, не разбивается.

— Нет. Нет, Лена, нет! Не изменился. Ни капли. Он как был законченным, самовлюбленным эгоистом, которому плевать на чувства, желания и потребности других людей, таким и остался. Все, что он делает — это исключительно для себя любимого. Чтобы потешить свое ущемленное самолюбие, чтобы убедиться, что он все еще может влиять на мою жизнь, манипулировать мной, дергать за нужные ниточки. Это его новая игра, и только.

Я сначала отчаянно кричу, а под конец уже начинаю хрипло сипеть, потому что голос срывается от напряжения.

— Ну, тебе, конечно, виднее, ты его лучше знаешь, — Лена разводит руками, словно сдается и больше не настаивает на своем, но по глазам видно, не отступила до конца. — Я просто озвучиваю свои мысли. Главное чтобы твоя обида, какой бы она ни была, не затмевала собой правду, не искажала реальность. Чтобы ты могла видеть ситуацию здраво, без обид.

Да чтоб тебя. Снова здорова. Ну что за гадство то? Меня уже и от нее трясет. Что теперь, если не пьет и не бьет, то все хорошо? Нет!

— Я и без того смотрю на вещи здраво. Никакие, слышишь, никакие, чувства мой разум уже не туманят, не застилают пеленой глаза. Он для меня просто источник постоянных проблем и головной боли. Все. Между нами давно поставлена точка. Жирная точка.

Я так отчаянно говорю это, что мне для полноты картины только ладонью по столу не хватает стукнуть до подкинутой от ударной волны посуды. Но я этого не делаю, потому что от обиды не хочу еще и заплакать. Он не стоит моих слез. И тем более не хочу с Леной ссорится из-за того, кто рушит мою жизнь вновь, не думая о том, как склеивать уже склеенное однажды сердце, как штопать уже штопанную душу.

Лена, видя мою боль, снова поворачивается к окну, хмурясь и всматриваясь в дождливые дорожки на стекле.

Дождь усилился, теперь это уже не просто ливень, а настоящая стена воды, обрушившаяся с неба, готовая смыть все на своем пути. За окном воет настоящая буря. Погода закручивает гайки дальше некуда, и я не представляю, как он там сидит в этой железной клетке, и как бы мне ни было его жаль, он сам в этом виноват.

— Ладно, допустим, ты права. Допустим, он действительно такой, каким ты его описываешь: гадкий. самовлюбленный, эгоистичный... Но все же сидеть в такую промозглую погоду, в такой холод, в кромешной тьме... Это же ненормально, это уже за гранью. А что, если он действительно заболеет там, простудится серьезно, воспаление легких подхватит, или еще чего похуже? Ты подумала об этом?

Она давит на жалость не хуже бывшего мужа, сидящего под окном, но я не собираюсь сдаваться. Я не прогнусь под их натиском. Он взрослый самостоятельный мужчина, понимает, к каким последствиям может привести подобное сидение под дождем.

Это его решение.

Это его ответственность.

Не моя!

— И хорошо. Пусть заболеет, — возможно говорю цинично, но мне больно, что со мной так поступают. — Может быть, тогда, он наконец, образумится, придет в себя, уедет к себе домой, в свой теплый, роскошный, уютный особняк, к своей новой семье, и перестанет дежурить под моими окнами, как н сталкер.

В глубине души, под всей этой яростью, шевелится крошечный, жалкий червячок стыда, который я тут же заталкиваю подальше. Ведь я права.

Права же?

Да?