После развода. Ненужная любовь

Глава 32

Надя

Я сижу за столиком в кафе торгового центра, бессмысленно ворочая ложкой в уже остывшем капучино. За стеклом, в яркой, засыпанной мягкими кубиками детской зоне, носятся Амир и сын Лены. Их смех доносится до нас приглушенно, словно из другого, беззаботного мира.

Рядом со входом, стараясь выглядеть неприметно, замерли двое из четверых охранников, приставленных ко мне Самиром. Двое других за соседним столиком, пьют кофе охраняя в непосредственной близости. Их присутствие, как тяжелый, давящий камень на шее, как постоянное напоминание о том кошмаре, что случился, и о том, что наша жизнь теперь разделена на «до» и «после». На «когда мы были невидимы» и «когда за нами следят четверо мужчин в черном».

Лена, доев свой кусок чизкейка, отодвигает тарелку и смотрит на меня внимательно, по-дружески прищурившись.

— Надь, говори, что случилось-то? Тебя будто подменили. Сидишь, в одну точку уставилась, похудела. Эти твои псы пасущие, — она кивает в сторону охранников, — они тут явно не для красоты. Что-то произошло. Что Самир натворил на этот раз?

Я глубоко вздыхаю, чувствуя, как к горлу снова подкатывает знакомый ком. Рассказывать — это значит снова переживать все это, вывернуть душу наизнанку.

— Он ничего не «натворил», Лен. Во всяком случае, не в этот раз. Наоборот… Он все уладил. Нашел Амира. Вернул его.

— Как нашел? Что значит «нашел»? — глаза Лены округлились от непонимания.

А я не могу больше молчать. Слова вырываются наружу, тихим, срывающимся потоком. Я рассказываю ей все. Про похищение. Про свой визит к Самиру, про свою истерику и удары, которые он молча принял. Про тот зловещий ангар. И наконец, про его страшное, нелепое, шокирующее признание.

Про то, что его уход три года назад, его «измена» с Зариной, все это было чудовищным, продуманным спектаклем. Попыткой вывести нас, меня и девочек, из-под удара каких-то его врагов.

— Он сказал… что хотел, чтобы мы его возненавидели. Чтобы все вокруг поверили, что мы ему безразличны. Чтобы никто не попытался добраться до него через нас, — выдыхаю последнюю фразу и залпом допиваю холодный, горький и противный кофе.

Лена сидит, ошеломленная, качая головой.

— Вот это поворот… Господи, Надь. Я даже не знаю, что сказать. Это же… Это же с ума сойти. Целых три года ты жила с этой болью, считая себя брошенной, а он… он думал, что защищает.

— Защищает? — с силой ставлю чашку на блюдце, и она громко звякает. — Он сломал жизни своим детям! Анжелика до сих пор смотрит на него, как на врага! Амина плакала по ночам! Он уничтожил все, Лена! А теперь приходит с такими вот… рыцарскими оправданиями! И ты знаешь, что самое ужасное? Я не знаю, чему верить. Верить ли в то, что он благородный мученик, или в то, что он просто законченный манипулятор, который придумал новую уловку, чтобы вернуть себе чувство контроля.

Лена долго смотрит на меня, ее взгляд становится серьезным.

— Решать только тебе, Надя. Только тебе. Никто не вправе тебя судить, что бы ты ни решила. Ты вынесла на своих плечах ад, в который он тебя бросил, пусть и с «благими» намерениями. Но… — она делает паузу, подбирая слова. — Посмотри на него сейчас. Он здесь, он не уходит. Он спас сына. Он пытается не оправдаться, а хоть как-то загладить вину. И, знаешь, как бы цинично это ни звучало, но сына без отца не вырастишь. Одной материнской любви мало, чтобы вырастить из мальчика настоящего мужчину. Ему нужен пример. Нужна эта мужская энергия рядом.

— Так ты предлагаю мне сойтись с ним ради Амира? — в голосе звучит горькая усмешка. — Пожертвовать своими чувствами, своим покоем, своим уже почти сложившимся счастьем без него? Предать саму себя? Нет. Это неправильно. Это путь в никуда. Я не могу снова быть с человеком, просто потому что «так надо для ребенка». Я не хочу этого.

Смотрю на нее и мотаю головой. Охранники, кажется, слышат все это, и явно передадут ему. И пусть.

— А ты уверена, что это будет «просто так надо»? — Лена наклоняется ко мне через стол, и ее голос становится тише, но тверже. — Надь, я тебя знаю много лет. Я вижу, как ты на него смотришь, даже когда злишься. Ты можешь сама себя обманывать сколько угодно, твердить, что ненавидишь его, что он тебе противен, но это неправда. Ты не просто обижена. Ты ранена.

От ее слов мне становится жарко. Они попадают в самую точку, в ту самую больную, спрятанную глубоко внутри часть меня, которую я сама стараюсь не трогать.

— И ты сама не даешь зажить этой ране, ты постоянно ее ковыряешь, живешь в прошлом, в боли, потому что боишься посмотреть в настоящее. Боишься допустить мысль, что можно быть счастливой с ним. Сейчас. Тебе проще жить с удобной, привычной обидой, чем рискнуть и попытаться быть счастливой.

— Это не правда, — отрицаю, хотя это совсем не так, но я не могу сдаться.

— Это правда, — мягко, но настойчиво парирует Лена. — Ты боишься. И это нормально бояться. Но не нормально хоронить себя заживо в прошлом.

Мы замолкаем. Тишина между нами тяжелая. Я смотрю на Амира, который устал, как и сын Лены. Он счастлив и беззаботен, ему неведомы наши взрослые, сложные, грязные игры.

— Ладно, — Лена вздыхает и собирает свою сумочку. — Давай на сегодня закончим. Ты вся измотана. Иди домой, отдохни. И… подумай над моими словами. Не воспринимай все в штыки.

Киваю ей и, забрав детей, мы молча выходим из торгового центра. Охранники следуют за нами на расстоянии. Мы молча доходим до наших машин, стоящих рядом, обнимаемся на прощание быстро и как-то сухо.

— Позвони, если что, — говорит Лена, садясь за руль.

Я киваю и пристегиваю Амира на его детском сиденье. Он уже почти спит, утомленный игрой.

Вечер дома проходит в каком-то странном режиме. Я готовлю ужин, мою посуду, укладываю Амиру спать. Анжелика что-то делает за компьютером, погруженная в свои мысли. Чувствую себя выжатой, как лимон. Слова Лены гудят в голове навязчивым эхом.

«Ты сама себе не даешь зажить… Боишься быть счастливой…»

И когда перед тем, как самой лечь, заглядываю к Амиру, поправить одеяло, замираю. Потому что мой зевающий даже во сне, комок счастья говорит то, что вышибает воздух из груди.

— Папа… — тихо, ясно и так естественно выдыхает он во сне. — папа, ты где?