После развода. Ненужная любовь

Глава 33

Надя

Я стою у подъезда, кутаясь в тонкий кардиган. Вечерний воздух уже пропитан осенней прохладой. Я сама позвонила ему полчаса назад, сказала: «Приезжай. Нужно поговорить. Жду у подъезда». И теперь жду, переминаясь с ноги на ногу, чувствуя, как подкатывает тошнота от собственно ни то решимости, ни то от глупости.

Черный внедорожник подкатывает бесшумно, как призрак.

Самир выходит сразу. На нем темные джинсы и простая серая толстовка. Без пиджака, без галстука, без привычного лоска. Я почти не помню его таким.

— Надя. Что случилось? Что-то с Амиром? — он подходит ко мне со страхом в глазах. — Девочки? Говори же! Почему не дала подняться, почему здесь, на улице?

— Все живы-здоровы, дышат, спят, учат уроки, — отвечаю, перекрестившись мысленно. — Никакой катастрофы не произошло. Просто поговорить нужно было с глазу на глаз без лишних глаз и ушей.

Он замирает, смотря прямо в глаза и я отвожу взгляд в сторону на потрескавшийся бордюр, где растет упрямый подорожник, пробивающийся сквозь асфальт. Наш упрямый, местный боец.

— Надь, не молчи.

— Я согласна, — начинаю, и слова даются с трудом, будто я глотаю острые камни. — Я не спала всю ночь, думая об этом. Ты можешь видеться с детьми. С Амиром в первую очередь. Можешь приходить, звонить, гулять с ним, помогать с уроками, если Анжелика, конечно, позволит. Я согласна впустить тебя обратно в их жизнь, они в тебе нуждаются. Особенно Амир в отце. Девочки в каком-то ориентире.

Я делаю паузу, готовясь сказать главное.

— Но на этом все. Ты входишь в жизнь детей. Только в жизнь детей. Ко мне ты не приближаешься. Не пытаешься говорить о чувствах, не заводишь разговоров о прошлом, не рассчитываешь на мою любовь или прощение, не жди, что что-то между нами может быть, как раньше, или даже как-то иначе. Это исключено, Самир.

Он слушает, не двигаясь, впитывая каждое слово. Я жду взрыва, возражений, его фирменного нажима, попытки сломать мою стену аргументами, шантажом, чем угодно, но он просто медленно кивает, и его плечи чуть опускаются, будто с них сняли одну тяжесть, но заменили другой.

— Понял, — отвечает без единой нотки протеста или раздражения. — Спасибо. Не за условия, а за сам шанс. За то, что позволяешь видеться с сыном, с дочерьми. Я знаю, чего тебе это стоит. И да, я принимаю твои условия. Без оговорок.

Я смотрю на него с искренним, неприкрытым удивлением. Это так на него не похоже. Согласился? Без борьбы? Без его коронного «я всегда добиваюсь своего»?

— Ты… согласен? — переспрашиваю я, не веря своим ушам. — Серьезно? Без споров? Без твоих коронных тирад о том, что ты все равно добьешься своего, что я передумаю, что это лишь вопрос времени?

Он едва заметно улыбается уголком губ, и мне становится смешно в ответ. Только я усмехаюсь в душе, внешне никак не показывая.

— Я же сказал, понял и согласен. Это лучше, чем ничего. Лучше, чем вечная война, стояние под окнами и взгляды, полные ненависти от собственных детей. Я устал воевать с тобой, Надя, — он говорит это тихо, и в его словах нет манипуляции, лишь простая, утомившая его правда. — Я устал быть врагом в твоих глазах. Если роль гостя, приходящего папы, это максимум, на что я могу рассчитывать, то я согласен на этот максимум. А там время само все расставит по своим местам. Или не расставит. Я научусь жить и с этим.

Я фыркаю, снова чувствуя подступающее раздражение. Его спокойствие, его новая, непонятная покорность выводит меня из равновесия больше, чем его привычная ярость.

— Фантазер, — бросаю, уже почти злорадствуя. — Все ты рассчитываешь, все просчитываешь, даже в своем капитуляции ищешь скрытую победу. «Время расставит»… Нет. Запомни раз и навсегда: единственная причина, по которой ты здесь стоишь, а не едешь прочь, твой сын. Только он. Если бы Амир не тянулся к тебе, если бы не звал тебя ночами, я бы прогнала тебя, и никакие твои охранники, угрозы или деньги не помогли бы. Это не твоя заслуга. Это его детская вера в тебя.

— Я знаю, — он снова просто кивает, и в его глазах видно странное смирение. — Я все понимаю. И я благодарен ему за эту веру. Больше, чем ты можешь себе представить.

В его покорности есть что-то неестественное, заставляющее меня нервничать и чувствовать себя не в своей тарелке. Я хочу закончить этот разговор, уйти, спрятаться за стенами своей квартиры и переварить эту странную, одностороннюю победу, которая на вкус оказалась как пепел.

— Ладно. Сегодня вечером, часов в семь, мы с Амиром будем гулять в сквере у фонтана. Если хочешь, если тебе нечего делать, можешь присоединиться.

Говорю и сразу разворачиваюсь к подъезду. Рука сама тянется к ручке двери, и я делаю шаг внутрь.

— Надя, — Самир все же окликает меня.

Я оборачиваюсь, оставляя дверь приоткрытой, создавая барьер между нами.

Он стоит на том же месте и смотрит на меня, и в его взгляде нет ни мольбы, ни гнева. Лишь та самая, знакомая до боли, железная, непоколебимая уверенность, против которой я всегда бессильна.

— Я вижу, как ты на меня смотришь, даже когда отворачиваешься. Я чувствую, как ты вся замираешь, когда я рядом. Ты меня любишь, Надя. Все еще любишь. Может, сама того не хочешь, может, ненавидишь себя за эту слабость, за эту память сердца, но любишь, и однажды, я обещаю тебе, мы снова будем вместе. Не потому, что я этого добьюсь. А потому, что ты сама этого захочешь.

Я не отвечаю. Не могу. Просто с силой тяну на себя тяжелую дверь, и она захлопывается, отрезая его от меня, или меня от него, не столь важно.

Мне страшно. Мне очень страшно от его слов, потому что он, черт бы его побрал, прав. Я все еще люблю его.