После развода. Ненужная любовь

Глава 27

Надя

Теплое осеннее солнце ласкает лицо, но в душе все равно холодно, будто в груди застрял осколок льда, не тающий даже под самыми горячими лучами солнца.

Я сижу на потрескавшейся от времени скамейке детской площадки, наблюдая, как Амир возится в песочнице с сыном Лены, их веселые, беззаботные возни и счастливый, заразительный смех кажутся таким хрупким и беззащитным в этом жестоком, непредсказуемом мире, который может в одно мгновение оборвать эту идиллию.

Лена примостилась рядом, доедая яблоко, и на ее лице играет спокойная, умиротворенная улыбка, которая мне сейчас недоступна.

— Слушай, Надь, — начинает она осторожно, — а этот мужчина... Который последнее время постоянно крутится возле вашего подъезда. Я его уже несколько раз видела. Высокий, представительный, с дорогими часами, на большом черном внедорожнике. Он вас словно караулит, стоит часами. Кто это?

Я замираю на секунду, чувствуя, как по спине пробегают противные мурашки, а в животе все сжимается в знакомый тугой узел тревоги. М-да, уже и соседи заметили его назойливое, навязчивое, давящее присутствие. Кажется, от Самира не скрыться нигде, он повсюду, как тень, как наваждение.

— Это... Самир, — с трудом подбирая слова, отвечаю ей. — Мой бывший муж. Отец моих детей.

Лена поднимает брови, явно заинтересовавшись ситуацией, ведь знает, муж изменял, и мы вычеркнули друг друга из наших жизней.

— Бывший? Серьезно? А он что, хочет все вернуть? Мириться пытается? Забрать вас обратно, в свою шикарную жизнь?

Я горько усмехаюсь, ломая в пальцах сухую веточку, чувствуя, как она с хрустом поддается, символизируя хрупкость моего мнимого, такого шаткого спокойствия.

— О, он не просто хочет, он одержим этой идеей. Уверена, что в его воспаленном сознании это выглядит как великое возвращение короля в свои законные владения, великодушное прощение заблудшей овечки. Но я не дам ему этого сделать. Слишком много боли, слишком много предательства, слишком много унижений между нами. Нельзя просто взять и стереть все это, как будто ничего не было. Лист испачкан, Лен. Испачкан навсегда, и чернила въелись насквозь во все следующие страницы.

Лена кладет руку мне на плечо, и ее прикосновение кажется таким теплым, живым, искренним и таким чужим на фоне всепоглощающего одиночества, в котором пребываю.

— Знаешь, люди иногда действительно меняются, Надь. Ошибаются, осознают, пытаются стать лучше, искупить вину. Но... - она делает паузу, глядя мне прямо в глаза, и в ее взгляде читается не жалость, а скорее уважение к моему выбору, — если ты не хочешь его прощать — ты не должна этого делать. Ни ради детей, ни ради приличия, ни потому что «так надо», «полная семья», «родной отец» и так далее. Если когда-нибудь, чисто гипотетически, ты захочешь дать ему второй шанс, пусть это будет только твое решение, только твой осознанный выбор, и только ради себя самой, твоего собственного спокойствия и счастья. Если они вообще возможны с ним.

Я киваю, чувствуя, как ком подкатывает к горлу, а на глаза наворачиваются слезы. Ее слова такие простые, такие человечные, такие мудрые и такие правильные, что больно.

— Спасибо, Лен. Спасибо, что не осуждаешь, что не читаешь морали, что понимаешь... Что просто рядом. Это дорогого стоит.

Мои слова обрывает пронзительный, раздирающий душу, животный детский крик, от которого кровь стынет в жилах. Ледяная волна чистого, первобытного, животного страха прокатывается по телу, сковывая движения на долю секунды, парализуя волю.

Я вскакиваю, как ошпаренная, сердце колотится как бешенное, потому что двое крепких, крупных мужчин в черных масках и безликой, темной одежде хватают Амира из песочницы и крадут среди белого дня. Мой мальчик, мой малыш, бьется в их цепких, безжалостных руках, кричит что-то несвязное, и дико боится.

— Амир! Нет! Отпустите его! Отдайте моего ребенка! — кричу и бросаюсь вперед, не думая ни о чем, не видя ничего вокруг, не чувствуя ни страха, ни боли, кроме слепой, всепоглощающей ярости и ужаса.

Быстро добегаю на трясущихся ногах до похитителей, которым плевать на всю суету, что я пытаюсь развести. Когда хватаю одного из мордоворотов за руку, он просто с легкостью, почти с презрением отталкивает меня с таким превосходством, что у меня аж дух захватывает от бессилия.

Я падаю на колени, больно царапая руки о острый, колючий гравий, но адреналин, гуляющий в крови, не дает ничего почувствовать. Я сразу же, на чистой злости и материнском инстинкте, поднимаюсь, снова кидаюсь на них, пытаясь хоть как-то помешать им.

— Отдайте мне моего сына! Отдайте! Помогите! Кто-нибудь, помогите ради бога! Люди! — кричу что есть силы, но нарываюсь лишь на людское равнодушие.

Матери с испуганными лицами хватают своих детей и убегают, прячась за углы, отцы отводят глаза, смотрят в землю и быстро, почти бегом, уводят свои семьи подальше от опасности, отворачиваются, делают вид, что не видят. Никто не останавливается. Никто не бросается на помощь. Никто не звонит в полицию. Мы одни. Совершенно одни в этом аду.

Один из мужчин, тот что покрепче, повыше и, кажется, главнее, резко поворачивается ко мне. Его глаза, холодные, пустые, бездушные, словно убивают меня без ножа.

Он наклоняется ко мне, и шепчет так, что кровь стынет.

— Передай Самиру привет. Скажи, что час расплаты пришел. Он поймет.

Что? Самиру привет? О чем он. Что происходит?

Но я не успеваю ни о чем спросить, один из них бьет меня в живот так сильно, что в глазах темнеет, и после этого быстро заталкивают рыдающего, бьющегося в истерике, зовущего маму Амира в подъехавший черный фургон без номеров, который я только сейчас замечаю и уезжают, пока я валяюсь на сырой земле.