После развода. Ненужная любовь

Глава 35

Надя

Солнце светит как ни в чем не бывало. Оно золотит пожухлую осеннюю траву в парке, и этот обыденный, мирный пейзаж кажется сейчас насмешкой.

Я иду между Анжеликой и Аминой, мы только что завезли Амира в садик, и у нас впереди редкие часы относительной свободы. Я пытаюсь вдохнуть поглубже, почувствовать эту хрупкую нормальность, но внутри все сжато. С тех пор, как в нашей жизни снова появился Самир, покой стал иллюзией, которую в любой момент могут разбить.

Анжелика что-то рассказывает о новой теме по литературе, а Амина слушает, задумчиво пнув шишку. И вдруг весь мир сужается до двух фигур, которые вышли из-за поворота аллеи и теперь идут прямо на нас. Высокие, плотные, в темных куртках.

Те самые.

Те, чьи глаза я помню несмотря на маски.

У меня перехватывает дыхание, ноги становятся ватными. Я инстинктивно хватаю девочек за руки, резко останавливаясь. Анжелика вскрикивает от неожиданности, Амина прижимается ко мне, почуяв неладное.

— Мам, что ты? Что случилось? — начинает Анжелика, но тут же замолкает, проследив за моим взглядом, и ее пальцы судорожно сжимают мою ладонь.

Мужчины приближаются. Их шаги по гравию кажутся оглушительно громкими. Я застываю, не в силах пошевелиться, готовая броситься на них, заслонить детей, закричать. Но крик застревает в горле.

И тут, словно из-под земли, вырастают они. Четверо в строгой, неброской одежде, мои безмолвные тени, охранники Самира. Они становятся между нами и приближающимися мужчинами, создавая живой барьер.

Тот, что был главным, тот, что шептал мне на ухо «Передай Самиру привет», останавливается в паре метров от нас. Его напарник останавливается чуть позади. Они медленно поднимают руки, показывая, что пусты и не представляют угрозы.

— Надежда, — начинает главный, Дамрат, кажется. Его голос груб, но в нем нет прежней угрозы. Сквозь стену из спин охранников я вижу только его лицо, усталое, осунувшееся. — Успокойтесь, мы не причиним вам боль. Мы пришли поговорить, только поговорить. Дайте сказать два слова, прошу.

Судорожно сжимаю руки дочерей и не знаю, что мне сделать. Мне страшно, хочется сбежать, но и любопытство все же просыпается не в нужный момент.

— Убирайтесь. Сейчас же. Я не хочу вас видеть и не хочу ничего слышать, — все же гоню его прочь, потому что это безопаснее.

— Мы понимаем, мы прекрасно понимаем ваш гнев, — говорит он, не двигаясь с места. — Мы пришли, потому что должны извиниться. Лично. Тогда… тогда мы не разобрались как следует в ситуации, действовали сгоряча, ослепленные обидой. Мы совершили ужасную, непростительную ошибку, о которой будем жалеть до конца своих дней.

— Ошибку? — Анжелика вся напряглась, как пружина, Амина просто дрожит от страха, а я не могу сдержать усмешку. — Вы похитили моего ребенка! Вы схватили его на улице, среди бела дня, когда он играл, он кричал, звал меня, он был ужасно напуган похищением! Вы думаете, слово «извини» может это исправить? Стереть этот ужас из его памяти, из моей? Это не ошибка, это преступление!

— Нет, конечно нет, — второй мужчина, помоложе, качает головой, соглашаясь со мной. — Никакие слова не могут этого исправить. Мы это наконец осознали, когда все выяснилось. Мы были неправы, мы слепо поверили в ложь. Наша сестра… она нас жестоко обманула, а мы, как дураки, поверили. Мы хотели восстановить справедливость, а стали такими же… — он не находит слова, замолкает, сгорая от стыда.

— Твари, — тихо говорит Анжелика. — И ваши запоздалые извинения ничего не стоят.

Дамрат принимает ее удар, не моргнув глазом, его плечи чуть опускаются под тяжестью ее слов.

— Ты абсолютно права, девочка. Мы вели себя как последние твари. И мы не ждем, что нас простят. Это было бы слишком просто. Мы просто должны были прийти и сказать это. В глаза. Мы причинили вам, вашей матери, вашему брату невыносимую боль, посеяли страх, и мы несем за это полную ответственность.

Я смотрю на них, и вся та ночь, весь тот леденящий ужас, вся боль и ярость накатывают с новой силой. Слезы подступают к глазам, но я яростно моргаю, отгоняя их. Я не буду плакать перед ними.

— Вы хотите знать, какое может быть искупление? Какое извинение я от вас в принципе могу принять? — спрашиваю, и они кивают. — Навсегда исчезните из моей жизни. Чтобы я никогда, слышите, никогда больше не видела ваших лиц. Чтобы мне не приходилось оглядываться на каждую темную машину, вздрагивать от каждого резкого звука, вспоминая тот день. Чтобы мой сын мог спокойно гулять в этом парке, не боясь, что его снова схватят. Вот и все. Уйдите и не возвращайтесь. Это единственное, чего я от вас хочу.

Я сказала это. Просто выдала все, что копилось все эти недели. Вся моя ненависть, весь страх, вся надежда на то, что когда-нибудь этот кошмар действительно закончится вышли наружу.

Дамрат смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом, в котором понимание и пустота. он медленно, почти обреченно кивает.

— Это справедливо, — произносит тихо, почти шепотом. — Мы уходим. Вы больше нас не увидите. Даем слово. Клянемся.

Он бросает короткий взгляд на охранников, потом на меня, разворачивается и, не сказав больше ни слова, уходит по аллее. Его напарник, бросивший на нас полный растерянного раскаяния взгляд, молча следует за ним. Их фигуры становятся меньше, растворяются в утренних тенях парка, пока не исчезают совсем.

Охранники, не поворачиваясь к нам, также бесшумно отступают, снова становясь невидимым щитом.

Я стою, не в силах пошевелиться, все еще сжимая руки дочерей. В груди пустота. Оглушительная.

— Мам, — тихо, испуганно зовет меня Амина, и ее пальцы дрожат в моей руке.

Я делаю глубокий, прерывистый вдох, пытаясь вздохнуть полной грудью, но пока получается плохо.

— Да, солнышко, — выдыхаю я. — Теперь… теперь, кажется, все действительно нормально. Они ушли.