После развода. Ненужная любовь

Глава 37

Самир

Прошло шесть долгих месяцев, каждый из которых я проживал с ощущением, что иду по острию ножа. Я сдержал слово, никаких угроз, никаких теней из прошлого. Только мое упрямое, ежедневное присутствие в их жизни. Я не давил, не требовал, просто был рядом, гулял с Амиром, пробивался сквозь колючую стену недоверия Анжелики, терпеливо выстраивал мосты с осторожной Аминой, и сегодня, в день рождения нашего сына, я здесь, и стараюсь не думать о том, как легко все это может рухнуть.

Их дом наполнен смехом и криками. В воздухе пахнет тортом и взбитыми сливками.

Амир в бумажной короне, задувает шесть свечей под восторженные аплодисменты сестер. Я ловлю взгляд Нади через стол. Я не улыбаюсь, не могу. Я просто смотрю на эту картину: на нашего счастливого сына, на дочерей, которые уже не смотрят на меня как на чудовище, и чувствую, как в груди разливается такое глубокое, немое умиротворение, что мне приходится сознательно делать вдох, чтобы не выдать охвативших меня чувств.

Праздник заканчивается. Маленькие гости разбежались, забрав с собой часть шума и суеты. Девочки, уставшие, но довольные, разошлись по своим комнатам. В гостиной приятный хаос, клочья упаковочной бумаги, крошки на ковре, гора грязной посуды на кухне.

Надя тяжело опускается на диван, закрывая глаза. Усталость мягкой волной накатывает на нее, и я вижу, как расслабляются мышцы ее спины, плечи расслабляются.

— Отдохни, — говорю ей спокойно. — Ты все сделала, ты все организовала. Теперь просто посиди.

Она кивает, не открывая глаз, и я понимаю, что это не просто усталость, а попытка скрыть переполняющие ее эмоции. Я отворачиваюсь и начинаю двигаться по кухне.

Негромкий стук тарелок, шелест пакетов, журчание воды. Я не приказываю, не требую помощи. Я просто делаю то, что должен был делать все эти годы. Убираю. Мою. Привожу в порядок их дом с ощущением, что каждый вымытый стакан, каждая убранная крошка, это кирпичик в стене, которую я пытаюсь выстроить заново, и в этой простой работе есть что-то очищающее, какая-то искренняя молитва, обращенная к ней, к ним ко всем.

В какой-то момент замечаю, что она провалилась в короткий, тяжелый сон, и сердце сжимается от странной нежности. Она так измотана, так беззащитна в этот момент.

Когда ее голова бессильно клонится на бок, решение приходит само собой. Я осторожно поднимаю ее на руки. Она, не просыпаясь, и сквозь сонную дымку ее сознания, кажется, узнает мой запах, смешанный теперь с ароматом моющего средства и праздничного торта. И эта простая близость кажется мне чудом.

— Тихо, все в порядке, — шепчу прямо над ее ухом, стараясь, чтобы голос был максимально мягким, нежным, каким он, возможно, никогда и не был. — Просто отнесу тебя в кровать. Ты заслужила нормальный отдых. Спи, моя хорошая.

Она спит, не сопротивляется, лишь сильнее прижимается к моей груди, и я чувствую, как что-то в моей душе, окаменевшей за годы разлуки, начинает таять.

Я несу ее по коридору, мимо приоткрытых дверей комнат дочерей, в полной тишине внезапно уснувшего дома. Вхожу в ее спальню, залитую лунным светом, и так же осторожно, словно она хрустальная, укладываю на прохладное одеяло.

Пружины кровати тихо поскрипывают, и этот звук кажется мне напоминанием о всех тех ночах, когда ее сон был одиноким.

И в этот момент, когда я уже собираюсь выпрямиться и уйти, дав ей поспать, она открывает глаза.

Мы замираем.

Я склонился над ней, мое лицо в тени, и я надеюсь, что она не видит в моих глазах ничего, кроме вопроса. Только вопроса и тихого, почти молящего ожидания. Я медленно, давая ей время оттолкнуть меня, закричать, оскорбить, наклоняюсь ниже.

Вот только она не делает ничего, только дышит, и дыхание тяжелое, предвкушающее.

Неведомым порывом, делаю то, что может все разрушить, но все же мои губы касаются ее. Сначала просто, несмело, почти робко. Это не поцелуй страсти, не поцелуй собственника. Это вопрос. Просьба. Немая мольба о прощении и принятии.

И когда ее губы сами, мягко, неуверенно, начинают отвечать мне, мир переворачивается. В этом мгновении заключена целая вечность нашего общего страдания и этой хрупкой, едва зародившейся надежды.

Я отрываюсь от нее и сбивчиво дышу, смотрю на нее и чувствую не торжество, а почти детское, испуганное изумление, будто получил дар, которого боялся даже желать.

— За что? — спрашиваю предательски дрожащим от эмоций голосом. — За что мне такое счастье, Надь? После всего, что я сделал… Я не понимаю. Я не заслужил этого.

Она поднимает руку, и я замираю, чувствуя, как ее пальцы касаются моей щеки. Это жест, которого не было между нами много лет, жест доверия и нежности, которого я уже и не надеялся дождаться, обескураживает.

— Я сама не знаю, — тихо говорит хриплым от сна и нахлынувших эмоций голосом. — Наверное, просто устала бояться и злиться. Наверное, потому что вижу, как ты стараешься изо дня в день. А может… может, я просто поняла, что если упущу тебя сейчас, во второй раз, то третьего шанса… третьего шанса у нас уже не будет. И мне становится до тошноты страшно от одной только этой мысли.

Я закрываю глаза, словно принимая бесценный дар, и чувствую, как по щекам катятся предательские, горячие слезы. Я не могу их сдержать. Я никогда не плакал при ней. Никогда. Сейчас впервые

— Спасибо, — шепчу я, и это простое слово вмещает в себя все — всю горечь раскаяния, всю хрупкость надежды и решимость, которую я чувствую. — Спасибо тебе за этот шанс. Я… я не подведу. Я обещаю.

Говорю это и снова целую ее. Нежно, глубоко, с такой безграничной, болезненной благодарностью, что кажется, сердце разорвется.

И в абсолютной тишине спальни, залитой призрачным лунным светом, под отдаленный гул засыпающего города, этот поцелуй, этот миг полного, безоговорочного доверия кажется мне не заслуженной наградой, а величайшим чудом моей жизни, которое я буду беречь до последнего вздоха.