После развода. Ненужная любовь

Глава 17

Самир

Одно слово. Всего одно слово, и все во мне переворачивается.

«Папа»

Оно звучит тихо, но для меня громче любого раската грома. Это мой сын. Мой наследник. Я смотрю на его большие, доверчивые глаза, и что-то сжимается внутри меня, что-то давно забытое за эти несколько лет разлуки, и теплое одновременно.

Но вечность, как бы мне не хотелось, не могу смотреть лишь на него.

Мне приходится посмотреть на Надю, глаза которой полны ненависти, страха и боли. На Анжелику, готовую защищать от меня брата, словно он ягненок в стае голодных волков. На Амину, испуганную и растерянную.

И я понимаю, что никто, кроме Амира даже на долю секунды мне здесь не рад. Никто не смотрит на меня с радостью. Никто, кроме него не хочет со мной быть.

Не думал, что их настолько задела та ситуация. Но это ведь глупо до сих пор на меня злиться. Уже столько лет прошло, что это даже смешно. Все должно было давно улечься в них, но глядя в их глаза, кажется, что мы разъехались только вчера.

Меня даже немного разрывает, потому что я и безумно рад тому, что приобрел. Рад так, как не был рад, кажется, никогда в жизни. Но и безумно разбит фактом неприятия другими членами семьи.

Когда утром Карим рассказал мне об Амире, я чуть не сошел с ума. Не от злости, нет, а от шока. От осознания того, что у меня есть сын. Что она родила мне сына и скрыла его, хотя знала, как я его хотел.

Три года.

Три долгих года я не знал о его существовании.

Это не они должны на меня злится, а я на них.

Но сейчас, глядя на ее осунувшееся от страха лицо, на ее сжатые кулаки, я вдруг понимаю, она не могла поступить иначе.

Гордая, глупая, прекрасная Надя.

Если бы она пришла ко мне тогда, три года назад, с новостью о беременности, я бы, наверное, удивился. Возможно, даже разочаровался бы в ней. Потому что это была бы не она. Не та гордая женщина, которую я когда-то полюбил.

Она вынуждена была скрывать это.

Из-за обиды.

Из-за гордости.

Из-за меня.

— Уходи, Самир, — Надя говорит вроде и спокойно, но в ее голосе слышится привычная нотка упрямства и готовности стоять на своем до конца за кого-то, но не за себя, за которую я ее всегда и уважал.

Все для других, ничего для себя. Вот какая она.

— Ты добился своего, теперь уходи. Оставь нас в покое. Нам не нужно ничего от тебя, кроме нашего спокойствия без тебя.

— Да, уходи! Немедленно! — тут же подхватывает слова матери Анжелика, и дрожит не от страха, а от чистой, неподдельной ненависти. Она пытается прижать к себе Амира еще сильнее, но он маленький и непоседливый, вырывается из ее слишком тесных объятий, его внимание всецело занято мной.

— Папа, нет! — заявляет Амир с той потрясающей детской непосредственностью, которая разбивает в дребезги любые взрослые барьеры.

Он тянется ко мне своими маленькими ручками, он полон доверия, которого я явно не заслуживаю, но разве я могу им не воспользоваться авансом?

Его слепая вера в меня, в совершенно чужого ему человека, заставляет мое сердце сжаться с такой силой, что на мгновение забываю как дышать. До чего же ему не хватает отца! Ему нужен отец, и я не знаю, то ли он чувствует меня, то ли готов принять любого мужчину в этой роли, но не могу упустить момент, наклоняюсь к нему, и он обнимает меня за шею.

Его теплые мягкие щечки прижимаются к моей небритой щеке, и по телу разливается волна какого-то забытого, почти первобытного тепла. Я беру его на руки, подмечаю, какой он легкий, почти невесомый, и сажаю на сгиб локтя, на то самое место, где когда-то, давным-давно, сидели Анжелика и Амина. Сын обнимает меня одной рукой за шею, а другой показывает на сестер, что-то лепеча.

— Немедленно отпусти моего сына, Самир! — Надя кричит с неподдельной паникой в голосе. — Если ты посмеешь сделать даже шаг к двери с ним, если ты посмеешь вынести его из этого дома, я немедленно, напишу на тебя заявление в полицию! Я клянусь всем святым, что за любого из детей уничтожу тебя, Самир!

Даже сейчас, когда прямая угроза касается лишь одного ребенка, Надя не забывает и о других, и даже в такой ситуации простыми словами дает понять и девочкам, все они для нее равны, и я вижу как меняются лица девочек, когда они слышат мать. Им было важно это услышать, и они это услышали.

— И я буду главной свидетельницей! — тут же выпаливает Анжелика. — И я сейчас позвоню тете Лене! Пусть она выйдет на улицу и соберет всех соседей, всех, кого сможет! Пусть все видят, как ты похищаешь маленького ребенка у матери! Мы не дадим тебе его забрать! Ни за что на свете! Ни за что!

Мне больно.

Чертовски, до тошноты больно слышать это от них.

От моей жены.

От моих дочерей.

Они смотрят на меня не как на мужа и отца, а как на врага, как на монстра, пришедшего в их дом, чтобы разрушить их хрупкий мир.

Они видят во мне только угрозу.

И они правы.

Я пришел, чтобы забрать их, чтобы подчинить, чтобы вернуть то, что, как мне казалось, принадлежит мне по праву.

Я не пришел, чтобы понять, чтобы услышать их, чтобы попросить прощения. Я пришел как завоеватель.

Смотрю на Амира, который спокойно устроился у меня на руке, и с непониманием смотрит на кричащих сестер и маму. Он не чувствует от меня никакой угрозы. Он чувствует незримую связь. Кровную, необъяснимую, глубинную, но настоящую.

Нет, я не могу поступить так, как планировал. Не сейчас. Не таким варварским, грубым образом. Я не могу просто забрать его силой, на глазах у рыдающей от ужаса матери и сестер, готовых броситься на меня с голыми руками.

Это не изменит ровным счетом ничего. Это только выкопает между нами такую пропасть, через которую уже никогда не будет перекинут мост.

Все поправимо. Это должно быть поправимо. Просто нужно время. И совершенно другой подход. Не сила, не давление, не шантаж. Что-то другое. Что-то, о чем я, кажется, уже давно забыл.

Я тяжело выдыхаю, будто только что пробежал марафон, и смотрю на Надю, на ее заплаканное лицо.

— Хорошо, — говорю спокойно, но твердо, чтобы не подумали, что я испугался. — Успокойся. Я не заберу его сегодня.

Я наклоняюсь и нежно целую Амира в макушку, вдыхая его сладкий, чистый, детский запах. Он прижимается ко мне в ответ, и это доверие ранит больнее любых косых взглядов дам нашего семейства.

— До скорого, сынок, — шепчу ему на ухо так тихо, что слышу только я. — Очень скорого.

Затем осторожно передаю его в дрожащие руки Нади. Она буквально вырывает его у меня, прижимает к себе так крепко, будто я только что пытался отобрать его у нее навсегда и она чуть не потеряла его.

— Я еще вернусь. Это не конец, Надя. Мы еще поговорим и обсудим все как цивилизованные, взрослые люди.

Не жду ответа. Я знаю, что его не будет, поэтому разворачиваюсь и иду к выходу, к той самой двери, в которую ворвался полчаса назад как ураган с другой целью. Спиной я чувствую их взгляды, и выхожу на холодный вечерний воздух, и он кажется мне не таким уж и холодным по сравнению с ледяным, враждебным приемом, который мне только что устроили в том доме.

Ничего, я их верну. Всех верну.