После развода. Ненужная любовь

Глава 9

Надя

Когда раздается стук в дверь, сердце предательски замирает. Я знаю кого увижу, когда открою ее, и мне совсем не хочется его сейчас видеть. Я не хочу, чтобы он увидел меня такую и догадался, потому что я не знаю как он отреагирует на все это. может вообще возьмет и отправит на аборт, которого я не хочу, а может запрет в клетке, из которой будет не выбраться. все возможно ведь, все.

И все же открываю. Он стоит на пороге, как и неделю назад, загорелый, уверенный в себе, чужой.

— Привет, — говорю, но даже это короткое слово застревает в горле.

— Девочки дома? — спрашивает, пропуская мимо ушей мое приветствие. Его взгляд скользит по коробкам, сложенным у стены, но не задерживается на них. Ему нет дела до наших сборов, до нашего бегства. Он его принял, и возможно даже рад ему.

— Нет, — коротко отвечаю, преграждая ему путь. Не хочу, чтобы он заходил. Не хочу, чтобы присутствие отравляло стены, которые мы скоро покинем. Но только разве ему это интересно? Нет, снова прет как танк. — Ушли. К подругам. На весь день.

После моих слов в его взгляде читается дикое разочарование от напрасной траты своего драгоценного времени, от того, что его график дал сбой, он ведь выделил свое драгоценное время, а холопы подвели.

— Жаль, — бросает он без тени сожаления и протягивает мне пакет с откупными подарками. — Купил им какой-то набор модный акрила, Амина просила когда-то. Передашь им.

Не спрашивает, а просто говорит, что мне делать. Меня так и подмывает сказать ему, что акрил перегорел уже, что Амине эта идея разонравилась еще полгода назад, но не вижу смысла. Промолчу, скорее уберется отсюда.

Поэтому беру пакет не глядя. Он тяжелый, нелепый, как и все его запоздалые попытки отыграть роль заботливого отца, но он почему-то не уходит. Я специально молчу, но плевать ему на это, сверлит меня взглядом.

— Что-то еще, Самир? — спрашиваю и вспоминаю, что в ванне до сих пор лежат тесты, которые не могу почему-то выкинуть, словно жду, что на них исчезнет вторая полоска и мой кошмар развеется, как дурной сон.

Сейчас, когда Самрир здесь, оставшиеся тесты кажутся глупой, непростительной оплошностью. Только бы он не пошел туда. Только бы не попросил в туалет. Господи, прошу!

— Я же сказал, навестить дочерей, — пожимает плечами, как будто это самое естественное и очевидное дело в мире. — Хотел увидеть, поговорить. Но раз их нет… Ладно. Не буду задерживаться. Не переживай, я не надолго.

Эта фраза, это снисходительное «не переживай» задевает меня за живое, заставляет сжать зубы.

— Вообще-то, мне не о чем переживать, — говорю, и в голосе появляются ехидные, обиженные нотки, которых я сама в себе не слышала еще неделю назад. — Ты здесь никому не нужен. Ты приехал к ним, их нет. Значит, тебе вообще незачем здесь оставаться и задерживаться даже на минуту. В чем проблема развернуться и уйти прямо сейчас? Или ты ждешь приглашения на чай?

Завожусь, сама не знаю с чего и начинаю говорить, как обиженная истеричная бабень, которую задело то, что муж пришел не у нее в ногах валятся и просить разрешения вернуться, а к детям, и на нее плевать.

Надо остановится, но меня несет. Как там говорят, Остапа понесло?

— Никакой проблемы нет, — отвечает холодно, недоброжелательно и весьма отчужденно. — Я уезжаю. Но раз уж приехал… Есть одно деловое предложение. Касающееся напрямую тебя. Все думал, есть ли смысл предлагать, или ты включишь гордячку и откажешся.

Я молчу, жду, сжимая ручку пакета так, что пластик хрустит. Внутри все замирает в ожидании. Какое еще предложение?

— У меня скоро начинается новый масштабный проект, — начинает деловым тоном, тем самым, которого были достойны только посторонние. — В глубинке, в области. Развиваем территорию, облагораживаем все. В администрации того городка как раз требуется толковый, педантичный специалист по закупкам. Работа спокойная, без нервотрепки, зарплата белая, график удобный. Я могу устроить тебя туда.

Я смотрю на него, не понимая. Куда он собирается нас затолкать? В какую глубинку? Зачем нам это?

Он делает паузу, давая мне осознать всю грандиозность его «великодушия», и затем добавляет, словно понимает, что плохо презентовал предложение.

— Но есть условие. Я хочу, чтобы ты сменила фамилию. На девичью. Раз уж мы формально разводимся, чтобы не было лишних вопросов.

Вот в чем дело. Вот в чем суть его предложения. Господи, просто бы сказал об этом, я бы итак поменяла ее.

— Чтобы никто не спрашивал, родственники мы или нет, — продолжаю за него, и губы сами собой складываются в кривую, безрадостную улыбку. — Чтобы никто в твоем новом статусном мирке, в твоей новой жизни, не тыкал в тебя пальцем и не мог сказать, что великий Самир бросил свою семью с двумя детьми. Чтобы все думали, что это я ушла. Что это мне, значит, вожжа под хвост попала, да? Чтобы твой сын и его мама не испытывали ни малейшего дискомфорта?

Он молча кивает, и в его глазах нет ни капли смущения, в них удовлетворение от того, что я так быстро все поняла. И это так на него похоже, так мерзко и логично, что мне становится не смешно, а горько и пусто до тошноты.

— Хорошо, — соглашаюсь на его предложение, и чувствую, как все умирает внутри. — Фамилию я поменяю, нет проблем. Я сама этого хочу. Но у меня есть условие, я меня фамилию, а ты забываешь о нашем существовании, — его перекашивает, не ожидал такого, не ожидал, что какая-то сошка подаст голос и что-то потребует. — Ты получил то, что хотел, сына, новую жизнь, новую семью. Так уход и не оглядывайся на нас. Мы справимся сами.

Мои слова, кажется, достигли цели, задели его самолюбие, его желание все и всегда контролировать.

— Тогда сделай это до конца, — говорит тихо, но так отчетливо, что каждое слово врезается в память. — Поменяй фамилии и девочкам. Если ты так хочешь, чтобы я навсегда исчез. Сотри меня везде, где только можно. Сделай это. И это будет для меня знаком. Что ты действительно серьезно настроена. Что ты не просто истеришь, а приняла окончательное решение.

Он бросает мне вызов, не верит, что я решусь на это.

— Отлично. Я именно так и сделаю, — говорю без тени сомнения, глядя ему прямо в глаза, не моргая. — Девочки будут носить мою фамилию.

Он замирает. Мое спокойствие и решимость, кажется, обескураживают его. Он ждал истерики, споров, слез, а получает молчаливое согласие.

Он лишается последнего козыря.

— Я в любом случае куплю вам жилье в том городке или здесь, в области, решай сама. Куплю тебе хорошую, надежную машину, обеспечу безбедное существование и образование девочкам. У вас будет полное обеспечение. А дальше делай что хочешь. Живи как знаешь.

— Нам не нужно от тебя ничего, кроме одного, Самир, исчезни. Мы уезжаем по просьбе девочек. Т сделал им больно, они не хотят быть рядом. Так оставь нас. Навсегда. Сделай милость.

Он не отвечает, просто смотрит на меня, и я вижу, как в его глазах плещется то самое недовольство, та самая досада человека, который привык покупать и владеть, вешать ярлыки и ценники, а ему вдруг отказываются продаваться.

Он не понимает. Не понимает, что некоторые вещи не купить. Некоторые раны не залатать деньгами. Что нашу общую историю нельзя стереть переводом на счет.

Муж резко, почти грубо разворачивается и уходит. Я же захлопываю дверь, поворачиваюсь к ней спиной и прислоняюсь всем телом, слушая, как затихает звук его двигателя за окном.