Развод. Все сжигаю дотла

«Сборы»

Яна

Мой первый порыв — прописать качественный хук справа. Кстати, именно Белкин меня когда-то и научил этот хук выдавать правильно, и теперь было бы очень иронично, согласитесь, разбей я его носопырку посредством собственных приемов. Но.

Проблема в том, что я уже не малолетка, чтобы махать кулаками (хотя и чувствую, этот момент, так или иначе, непременно настанет). Я — взрослая, элегантная женщина. Я мать! И в моем возрасте любой конфликт принято решать словами.

— Какого хрена ты здесь делаешь?! — шиплю дикой кошкой.

Положа руку на сердце, не лучший мой выход. Не самый красноречивый, острый, интересный. Мне бы хотелось быть императрицей, а на свет вылезает какая-то чокнутая бандитка. И это все он! Клянусь! Один только взгляд в эти бесовские глаза, и из меня прямо прет все то, что я так долго пыталась искоренить…

Ха! Это тоже иронично, ведь я думала, что получилось. Оказалось, мне только показалось. Крестись!

Черт…

Паша издает смешок, плавно распрямляется и открывает рот, но ничего колкого в ответ не прилетает. Его глазища зажигаются интересом, а все внимание резко смещается на натюрморт за моей спиной.

— О! Что за сборы?

Я резко и сильно прищуриваюсь. От перенапряжения (или перенаправления всего гнева в глазные яблоки) становится даже больновато.

— Ты плохо слышишь?!

Он ухмыляется и опускает взгляд обратно на меня.

— Да нет. Вроде хорошо.

— Тогда не нужно повторять вопроса?!

— Не-а. Не нужно.

По-барски, вальяжно, он делает шаг в мою квартиру (куда его, на минуточку, никто вообще не звал!), оттесняет нас с Соней в сторону. Закрывает за собой дверь и начинает раздеваться, буднично сообщая.

— У тебя труба отключена. Я дал тебе время пострадать, но это уже ни в какие ворота, дорогая.

— Какого хрена ты расчехляешься?!

— Очевидно, чтобы не было жарко, пока я буду помогать паковать вещички. Кстати, куда едем?

От такой наглости теряю дар речи.

Нет, Паша ничуть не изменился, просто я забыла, а как это? Когда так.

Соня вообще в шоке. Она наклоняется ко мне и шепчет на ухо:

— Мам? Может быть, вызвать полицию?

В ответ на что Паша начинает хохотать и вешает свое пальто на крючок. Я отчаянно рычу, глядя в потолок. Приплыли…

— Мам?

Медленно опускаю глаза на Пашу. Он молча ждет, но продолжает улыбаться. Бам! Вот вам и ситуация, в которую меня так нещадно загнали. Нет, он давить не будет, разумеется, но выхода другого мне не оставил. Паша хочет быть представленным моей дочери, раз… когда-то давно этого так и не произошло.

Стыдно.

Пусть в его глазах нет ни капли осуждения. Наоборот. Белкин смотрит на меня мягко, он просто продолжает ждать. Думаю, если я сейчас серьезно скажу, чтобы он уходил и больше не появлялся, именно так Паша и поступит.

А я этого сказать не могу…

Не могу и все! Двадцать лет назад мне пришлось изнасиловать свою душу, и кто бы знал, как трудно это было… один только Бог и знает, полагаю. Только он видел, как я плакала потом в ванной. Не один раз…

Повторить этот фортель? Выше моих сил… ведь это нечестно! Как же это нечестно… Паша все еще является важной частью моей души. И пускай в ней черт ногу сломит, пускай в ней сейчас творится хаос, но я чувствую — он все еще занимает свое место, которое всегда будет его местом. Абсолютно. Всегда. И это выглядит примерно так: все вокруг взрывается, ураган носит обломки моего дома (как метафоры моего твердого фундамента всей жизни), а он сидит посреди безумия полностью расслабленный и с улыбкой на губах.

Громко щелкаю языком и перевожу взгляд на дочь.

— Все нормально. Паша — мой старый друг. Мы вместе выросли.

Такое ощущение, словно с его сердца упал груз. Это тоже сложно объяснить, но я чувствую облегчение своим сердцем. Притом оно не только мое, правда. Оно лишь наполовину принадлежит мне…

— Тем более, вряд ли ваша по-ли-ция смогла бы меня догнать, — Белкин делает шаг к нам и улыбается, — Я очень быстро бегаю. Покорен. София, насколько понимаю?

Паша протягивает ей руку, продолжая рассматривать. Жадно. Будто он хочет уловить каждую черту ее лица, может быть, сравнить с моими? Мне интересно, что он скажет. И черт возьми! Как же горько…

Они должны были быть знакомы с самого ее рождения. Он должен был быть ее крестным отцом. И вообще… все должно было быть не так! Но…

— Если вы старый друг, то почему я о вас никогда не слышала? — с подозрением спрашивает Соня, и я ловлю легкую панику.

Что ответить? Мне не нужно придумывать. Паша будто заранее знает, о чем она спросит, и сразу парирует.

— Твой отец меня терпеть не может. К слову. У тебя от него почти ничего нет. Повезло.

Соня в шоке. Я тоже. Стоим вдвоем, лупим глазами. Паша осматривается и кивает…

— Ремонт сделали. Я помню стены в убогий цветочек…

— Двадцать лет прошло, — зачем-то говорю тихо, он усмехается и кивает.

— А то я не знаю. Ты, малышка, не обижайся на меня. У нас с твоим отцом «любовь» очень взаимная и глубокая. Если что, не хотел обидеть. Хотя разве можно?

Паша смотрит на меня и тише добавляет.

— Быть похожей на твою маму — это, как по мне, лучший комплимент.

Сука!

Я вся вспыхиваю, непрошеные картинки вторгаются в мой разум.

Нет. Я не хочу говорить о том, какие именно образы вижу. Достаточно того, что от них мои нейтронные связи вспыхивают огнем…

Сука…

— Так, ну что? — Белкин хлопает в ладоши, пока Соня несмело улыбается и тупит, не зная, что ответить, — Показывайте фронт работ. А еще я так и не услышал, куда едем?

— Не знаю пока куда, мы еще не решили, — закатываю глаза и тру переносицу указательным и большим пальцем, — Паш, серьезно. Мне сейчас не до этого. Я благодарна за попытки…

— Ясно.

— М?

Удивленно смотрю на него, а у этого живчика уже и телефон в руках, и хмурый взгляд в придачу. Что происходит?!

— Что ты делаешь?

— Пишу Игорю.

— Что?! Зачем?!

Паша одаривает меня взглядом под названием «ты дура?!».

— Тебе нужна квартира. У него есть квартира.

— Я не…

— Он мне ее предлагал, — игнорирует меня и перебивает, — Две спальни, хорошее расположение, ремонт. Приличный дом. Она у него стоит просто, купил для дочерей…

— Я это знаю!

Конечно, я знаю, что Игорь купил свои девочкам-близняшкам хорошую квартиру в центре Москвы. Кснния мельком рассказала, правда, девочка пока об этом не знают. Их старшие дочери учатся в Англии в какой-то частной школе, ориентированной на искусства. Они возвращаются в Москву только в следующем году.

— Значит, ты знаешь, что квартира пока просто простаивает. Они ее сдавать не будут, но и против того, чтобы…

Каждое его слово, как копеечка в мою личную копилку злости. А она уже и без этого забита под завязку! Чему удивляться-то, собственно?! Если я не выдерживаю.

Делаю к нему резкий шаг, вырываю телефон и отвожу руку за спину. Рычу.

— Я не просила тебя о помощи!

Да… это злость.

А может быть, слишком много разных эмоций, которые накладываются друг на друга и заставляет меня сходить с ума.

Или это он. Заставляет сходить с ума, как юности… черт возьми! Я не знаю… хотя сейчас он шутить не особо-то настроен. Паша смотрит мне в глаза серьезно и пристально. Он выдерживает паузу, чтобы я взяла под контроль свои порывы и была готова его слушать. И да. Он точно знает, как у меня работают все эти механизмы, и когда можно снова начать вести разговор. А главное — какие слова использовать.

— А я не собираюсь ждать, пока ты попросишь меня о помощи, — произносит тихо, но четко, — Мне прекрасно известно, что ты задыхаться будешь, подыхать начнешь, но тянуть сама не прекратишь. Ведь я прав?

Сука, он прав. Ненавижу быть кому-то обязанной…

Паша издает смешок.

— Я прав, мы оба в курсе. Замечательно. Дальше.

Протянув руку вперед, Белкин вбирает в грудь побольше воздуха и выходит на следующую ступень укрощения строптивой. Он ведь знает… знает, прохиндей, что со мной можно только договариваться. Заставлять? Продавливать? Орать? Пытаться даже мягко направлять! Все бессмысленно. Только договариваться. Конструктивно, логично и четко. Разложив все по полочкам…

— Ты сейчас что делать собираешься, Яна? Бежать, как полоумная, в ночь с узлом на плече? Я не сомневаюсь. Ты могла бы так поступить раньше, но теперь у тебя есть дочь. Она привыкла к определенному образу жизни, и ты не захочешь ее в этом ограничивать. В первую очередь ты будешь думать о ее комфорте. Та квартира находится недалеко отсюда, то есть, малая сможет беспрепятственно ездить в школу и вообще. Ее жизнь максимально не изменится в… этих обстоятельствах. Да и потом. Всегда лучше снимать жилье у знакомых людей, а не бегать по агентствам, где всякое может случиться. Ты Игоря знаешь. Насколько я понял, вы дружите с его женой. В чем проблема?

Я прищуриваюсь. Паша добивает меня контрольным выстрелом.

— Если только все это...показательное выступление? Сборы, коробки дебильные, твои метания. Хочешь заставить Дана понервничать? Могу понять, и тогда я умываю руки. Окей. Но если ты действительно все решила, верни мне телефон. Не готова пока рассказывать всему свету? Я обо всем сам договорюсь. Не понравится там? На первое время в любом случае сойдет, а дальше найдем что-то, что тебя полностью устроит. Это не проблема. Просто обозначь чего ты, твою мать, хочешь. Не еби мне мозг.

Морщусь.

— Это ты сюда пришел, а я тебе мозг ебу?

— А что ты делаешь? — усмехается, потом наклоняет голову набок, — Телефон или дверь? Решай, Яна. Ты знаешь. Тут нет неправильного ответа, я все их приму. Выберешь дверь? Уйду. Вообще без вопросов. Просто скажи, чего ты хочешь.

Как же я его ненавижу…

Иногда, сука, просто до трясучки! За то, что он… может вот так, а Дан никогда не мог! У него абсолютно другой подход к «переговорам», что дико бесит. Всегда бесило! Каждый раз, когда мы сталкивались лбами, я думала: почему ты не умеешь так же, как умел Белкин?..

А он не давит. Вообще! Просто молча смотрит на меня с протянутой рукой, и я знаю: чтобы я не выбрала, он примет все.

Подкупает…

Бросаю взгляд на ладонь, потом смотрю на телефон. Он коротко вибрирует. Это может быть Варя? Черт… о ней я совсем забыла… и лишь из-за того, что вспомнила! Только поэтому! Кладу телефон в раскрытую руку.

Чтобы побыстрее избавиться…

Паша никак это не комментирует. У него в уголках губ застревает лишь мимолетная улыбка, которую чувствую только я. Потому что знаю…

— Ну, как я и думал. Игорь дал добро! Кстати, — улыбается уже без утайки, поднимая на нас глаза, — Там не только приличный дом, но и очень хорошие соседи. Что тоже важно. В три часа ночи ничего не устроят и Мурку горланить тоже не начнут…

С губ срывается смешок.

Твою мать… Мурка…

Когда мы еще были молодыми, я уже говорила, что много времени провела на Пашином чердаке. Так вот. Жил под самой крышей на последнем этаже бедный художник. Днем он рисовал Фонтанку, а ночью… заливал свои печали вишневой настойкой и затягивал:

Мурка… ты мой котено-очек! Ик! Мурка… ты мой му-урено… ик!

Бывало, мы злились и шли на разборки, но бывало так, что это казалось дико смешным, и вместо скандалов, которые ни к чему и никогда не приводили, мы с Пашей считали, сколько раз он икнет. Притом на спор. Как только начинался грохот внизу, мы наперегонки называли цифры. Кто приближался максимально к истине, того и тапки. Разумеется, ничего важного мы не выигрывали, если выигрывали, но здесь скорее не приз был главным трофеем, а само участие.

— Мурка? — озадаченно переспрашивает Соня, и я только сейчас осознаю, что все это время она стояла рядом и стала свидетельницей этой странной сцены.

Бросаю взгляд на дочь и несмело улыбаюсь.

— Это песня такая.

— Шансон. Когда мы с твоей мамой были молодыми, у нас в доме жил художник...

— Алкаш, — со смешком поправляю, Паша кивает, закатывая рукава своего свитера.

— Художник-алкаш. Днем он рисовал Фонтанку, а ночью…

— …Бухал вишневую настойку и горланил Мурку.

Заканчиваю за Белкиным и не могу сдержать улыбки. Это может прозвучать странно, особенно если брать во внимание то, что эта история звучит в стенах очень крутой квартиры в максимально приличном районе Москвы. Ну, в том, где живет одна интеллигенция, но… в нашем дома на Советской мне было гораздо лучше. Там было теплее, и там было больше души, чем здесь…

Там всегда было больше души, чем здесь…

— Какое… сомнительное у тебя было детство… — ставит вердикт Соня, на что я усмехаюсь и киваю.

— Это точно.

— А еще расскажите?

Дочь обращается к Паше, и если вначале их потрясающего знакомства она была больше настроена отрицательно. Ну, по крайней мере, точно была насторожена, то сейчас…

Да…

Это у Паши в крови. Я по жизни часто замечаю, что люди со сломанным детство, бесспорно, где-то потеряли что-то очень важное, но так же приобрели. Такие люди способны наладить мосты абсолютно с любым человеком. Они могут найти подход в любые двери. Даже самые спрятанные. Полагаю, это вопрос выживания, да? Горько, конечно, что так и есть, но… похоже, закон вселенной работает: где-то ты теряешь, а где-то наоборот приобретаешь. Как про двери, понимаете? Одну закрыли, но всегда откроют другую. Ты только сумей это увидеть.

Паша умеет видеть и правильно использовать все то, что у него есть с горкой. Он безошибочно определяет людскую суть и тот путь, который сработает в этой, конкретной ситуации. Моя дочь, разумеется, это не закрытая наглухо, неспрятанная в чаще дверь. Она у меня контактный ребенок; любопытный и добродушный. Не нужно быть гением, чтобы с ней подружиться. И все равно! Паша провел в моей квартире каких-то две минуты, а уже смог наладить мосты.

Теперь я наблюдаю, как он спокойно ориентируется на моей территории и с моим ребенком.

— Конечно, расскажу! У меня историй о твоей маме столько… успевай только собирать! Но сначала объясните мне нормально, что мы делаем и зачем.

Соня с охотой кивает.

— Нам нужно упаковать все наши вещи. Мы с мамой собрали самое нужное на первое время, оно вот здесь стоит, — указывает на наши чемоданы, — Эти вещи мы заберем с собой сейчас. Остальное заберем, когда устроимся на новом месте. Эту квартиру будут продавать, и чтобы было удобней, нужно сделать все сейчас.

Шлепаю себя по лбу. Находка для шпиона…

— Что? — растерянно спрашивает доча, я усмехаюсь и мотаю головой.

— Ничего.

— Нет, что?! Он же все знает, разве нет?! Я же не дура, ваши ребусы разгадала!

Паша поджимает губы, чтобы не заржать в голос, а у меня это уже не получается. Я начинаю смеяться, потом обнимаю Соню за плечи и разворачиваю ее в сторону гостиной.

— Все хорошо, иди. Надо упаковать книги, мы сейчас подойдем.

Она смотрит сначала на меня, потом на Пашу, потом снова на меня. Закатывает глаза, издает смешок и все-таки уходит.

Я поворачиваюсь к Белкину лицом.

Немного неловко… но мне столько лет удавалось это скрывать и прятать, так что я уже привыкла скрывать и прятать все свои истинные чувства. Тем более, сейчас кое-что будет гораздо уместнее:

— Спасибо… — благодарю тихо, Паша склоняет голову набок и пристально смотрит мне в глаза.

Волнуюсь…

Мне кажется, что он сказать что-то хочет… личное. Интимное. А может быть, то, к чему я совсем не готова? Например, спросить, какого черта я сбежала с утра?

Но он не произносит ни звука. Только кивает и спрашивает:

— Что мне делать?

И я благодарна. Даже больше за это, чем за готовность прийти мне на помощь без просьбы об этой самой помощи.

Как раньше…

Как двадцать лет назад…

Закончив с вещами ближе к ночи, Паша отвозит нас на новое место жительства и помогает дотащить чемоданы до новой квартиры.

Странное ощущение.

Мне казалось, что уйти будет безумно сложно, и я как минимум почувствую груз сожалений и долго не решусь закрыть эту дверь, а… все вышло быстро и безболезненно. Я даже не оглянулась, чтобы посмотреть «не оглянулся ли он», как пел когда-то Максим Леонидов. Я просто ушла и только потом осознала, насколько это было на самом деле легко.

Как будто бы так и должно было быть…

— Вот ваша квартира, — Паша кивает на высокую, черную дверь, — А вот ключи. Могу, конечно, провести экскурсию, но думаю, вы справитесь сами.

Бросаю на него взгляд.

Спешит? Разумеется, он спешит. Жена, ребенок, а он пропадает хрен пойми где до самой ночи. Наверно, она будет злиться.

Ха!

Чтоб она подавилась, конечно, но… сука, жжет. Неприятно и обидно — иррациональные эмоции. Я все понимаю, но я их чувствую и по-другому у меня не получается.

Киваю, забираю связку и снова благодарю его за помощь. У меня получается ровно, снова получается задрапировать свои ощущения, ведь они исключительно мои и мне принадлежат. Да и вообще… я никогда не была неблагодарным человеком. Того, что он уже сделал, уже достаточно, согласитесь.

— Спасибо.

Открываю дверь и запускаю сонную дочку в темную квартиру. Она устала, трет глаза и прощается с Пашей слабой улыбкой, потом берет свой чемодан и закатывает его внутрь.

— Иди, дальше я сама, — говорю мягко, когда она хочет взять другой.

Соня не спорит, но это исключительно из-за того, что она действительно устала. А завтра школа. Это я могу на работу не пойти, потому что в принципе решила, что ходить на нее не буду. У меня достаточно денег, которые я не тратила. Моя зарплата всегда ложилась на сберегательный счет, просто на «черный день». Дан никогда на нее не претендовал и даже больше. Ему не нравилось слышать о моих деньгах. Они для него были бельмом на глазу, поэтому Дан регулярно пополнял мои карты своими средствами. Не знаю, что это было в принципе, но, полагаю, что-то на чисто мужском.

А я что? А мне только лучше! Сам того не подозревая, ведо́мый личными амбициями и эго, Дан создал мне охранительную подушку безопасности. За шесть то с половиной лет я накопила приличную сумму.

Так что да. Пока я взяла «отгулы по болезни», но я собираюсь уволиться, а потом разбираться с разводом и своей жизнью в принципе. Куда хочу двигаться? В каком темпе? Я собираюсь снова разобраться в собственных желаниях. Не спеша, планомерно и четко. Разложить сумбурно вырвавшиеся истинные чувства и все для себя решить, а пока…

— Помочь?

— Нет, — мотаю головой, не глядя ему в глаза, — Ты и без того потратил на нас целый день. Думаю, тебе уже пора.

Берусь за ручку чемодана, Паша все еще смотрит, но потом хмыкает и кивает.

— Ладно, как хочешь.

Это про Белкина. Разумеется, я знала, что настаивать никто не собирается. Полагаю, он так тебя наказывает за то, что ты сама — дура.

Разворачивается на пятках и проходит пару шагов вниз по коридору. Что я чувствую? Протест! Мне бы безумно хотелось остановить его и попробовать объяснить, почему я тогда свалила. Не знаю, что буду говорить, но ощущаю острую потребность что-то сказать. И вообще… я не имею права винить его за то, что он женат. На ней. Не имею! Я сама все решила много лет назад, а он что? Должен был сидеть и ждать меня верным Хатико? Очевидно, это не так. Да и были ли предпосылки? Мы никогда не были парой и никогда ей не стали бы. Все логично. Я пошла вперед, он тоже не стоял на месте.

Все! Логично!

Но моя последняя реплика все равно прозвучала ядовито, как бы я ни старалась быть ровной. За это надо извиниться…

Выпрямляюсь, поднимаю глаза, чтобы дальше застыть на месте. Паша стоит у соседней двери и медленно, с улыбкой, вставляет ключ в дверь.

Что?..

— Какого…

— Я же сказал, — Белкин медленно переводит на меня взгляд и дергает бровями, — У вас хорошие соседи.

Припечатал. Ну, ничего не скажешь! Он меня прям припечатал! И мы оба это понимаем.

Стою. Хлопаю глазами, как дура. Он стоит, плечи расправив и смакуя этот отвратительный момент. Шок проходит, когда в мою бедную голову буквально вонзается очевидная мысль: там за дверью она. И их ребенок. Там она! Их семья! Их быт! Я буду спать, а они за стенкой заниматься сексом. Прямо как мы несколько дней назад. Точь-в-точь.

Щеки обдает жаром. Я поражаю его таким взглядом, и мне странно, что он просто продолжает стоять, а не воспламенился и не закончился прямо на месте!

— Там твоя жена?! — шиплю, делаю шаг, Паша чуть прищуривается.

Кажется, моя дикая сентенция ему не понравилась. Почему? Думать не хочу. Вдруг о его «жене» нельзя говорить в таком тоне, например? М? А что? Все возможно…

Белкин открывает дверь, в его квартире стоит оглушающая тишина. Что это значит?..

— Когда малая уйдет в школу, поговорим.

Нагло заходит в квартиру, его образ наполовину сжирает темнота. А я так и стою, молча смотрю на него и… вдруг взрываюсь! Делаю резкий шаг, собираюсь выдать ему порцию смачных ругательств, и просто не успеваю это сделать!

Паша все уже просчитал. Он усмехается и роняет:

— Завтра, звездочка. Все завтра.

Дверь перед моим лицом закрывается. Я остаюсь в тишине, хотя внутри меня все далеко от штиля. Там буря…