Развод. Все сжигаю дотла

«Мудрые женщины всегда улыбаются»

Яна, сейчас

Из океана боли вырваться непросто. Мне приходится приложить максимум усилий, чтобы из самого ужасающего воспоминания моего прошлого выплыть на сушу.

Сначала медленно нарастает гул голосов, потом появляется музыка, а потом я слышу смех и запах шампанского.

Дыши, все в порядке. Ты здесь. Ты не там.

Ты больше не там…

Но мне грудь снова сдавливают стальные прутья, а если честно, то память для меня порой, как колючая проволока. Я в ней застреваю и пошевелиться невозможно.

Режет.

Господи, как больно режет…

Поэтому моя память — хождение по лезвию. Куда-то ни-ни, нельзя. Стой на пороге, не смей его пересекать! Или снова в ад. С головой.

Я много лет не вспоминала о том, что произошло. Нам с мужем удалось перешагнуть эту точку и пойти дальше. Мы не сломались. Мы справились и, кажется, полюбили друг друга только сильнее.

Мне удалось его простить.

Когда прощаешь — ты просто должен обещать и себе, и ему, что никогда не напомнишь о причине, по которой твое прощение нужно было вымаливать на коленях. По гороху. Две тысячи километров до крови.*

Мне было сложно договариваться с собой, но по итогу я справилась. Я действительно простила. Семь лет минуло с тех пор, как меня переломила надвое какая-то гребаная сука. Я себя отремонтировала.

Я справилась.

Или мне так казалось?

Делаю короткий вдох, становится жарко. Дан смотрит на нее, а я запрещаю себе посмотреть на него, потому что боюсь увидеть то, что могу там увидеть.

Ты дура? О чем ты говоришь?! Совсем уже…

Еще один удар перебивает любые разговоры с собой. Любые попытки убедить. Все! Все на свете…

Когда эта сука оборачивается.

Выглядит так естественно, так легко. И она все еще красива, все еще юна. Такой же безответственный кусок дерьма, как и семь лет назад.

Вар-ва-ра.

Так ее зовут.

Всегда это имя ассоциировалась у меня с воровством. Не знаю почему. Как жизнь совпала, да? Забавные случайности. Неслучайные такие. Она здесь главная воровка, это точно. Охотная до чужих мужей…

Варвара пару мгновений улыбается, но потом на ее лице пробегает тень узнавания. Выражение меняется. Она становится напуганной? Ха! Думаешь, я позволю тебе унизить себя еще сильнее, устроив громкую склоку?

Черт, а как же хочется устроить склоку. Такую, чтобы о ней потом слагали легенды. Чтобы все говорили об этой твари, как о твари! Руки бы ей не подали!

Мои демоны начинают просыпаться. Они медленно потягиваются, а потом также плавно начинают улыбаться, заприметив свою жертву.

Я хочу сделать ей больно, и меня останавливает только одно — так не ведут себя мудрые женщины, да и женщины в принципе. Так ведут себя склочные, базарные бабы. Я не такая.

Больше не такая.

Прекрати…

Мне снова приходится приложить максимум воли, чтобы отвернуться, а потом махнуть знакомой. Я не очень хочу с ней разговаривать, но это лучше, чем быть так близко с этой паскудой.

К нам подходит семейная пара. Мы начинаем разговор. Я снова притворяюсь, что мне не больно, но сейчас особенно сильно эта, уже ставшая привычкой, хрень встает поперек горла раскаленным лезвием.

Аукцион проходит в напряжении. Я почти не шевелюсь и уж точно не оборачиваюсь, даже когда чувствую на себе взгляды.

Удовольствия от покупки книги никто не получает. Дан напряжен не меньше моего. Кажется, он даже не дышит.

Домой мы едем в тишине. Сидим у разных сторон задних дверей лимузина, смотрим каждый в свое окно.

Между нами пропасть.

Платье так и остается целым…

Жмурюсь, стоя напротив зеркала в нашей ванне. Считаю до десяти, чтобы не заплакать.

Только не плачь, умоляю…

Но ее образ снова и снова встает перед глазами, и я не могу никак прекратить… вспоминать…

Яна, семь лет назад

Разговора у нас не получилось. Не унижаться — тоже.

Я сорвалась, пока он продолжал молчать и крутить мои нервы, как ржавые болты, и это было страшно.

Крики, удары, слезы. Я кидалась вещами, материлась. Кажется, сошла с ума… а может, я с него и сошла. Или просто… ну, знаете? Раненый зверь в агонии хочет укусить так сильно, как только может.

Я хотела.

Чтобы ему было больно, как мне было. И есть.

И что теперь?

Я лежу на спине и смотрю в потолок. Разговора не получилось. Я выгнала Дана из дома, и теперь не знаю, что мне делать дальше. Что в таких ситуациях делают?

Подают на развод?

Только от одной мысли, внутри всю скручивает, а потом выворачивает, а потом рвет. Я боюсь подавать на развод. Я боюсь потерять свою семью. Боюсь потерять своего мужа.

Как так получилось? Мы же любили друг друга, и это правда. Тогда как я оказалась в такой ситуации? Разве та самая, тотальная любовь не гарант? Разве она не защищает твою душу от предательства? Мне всегда казалось, что защищают просто. По крайней мере, все песни о любви говорят об этом, а все песни про любовь будто бы про нас писали! И где?! Где моя броня?!

КАК. ТАК. ПОЛУЧИЛОСЬ?!

Нет, надо подавать на развод. Разве я могу по-другому?

Простреливает током. Закрываю глаза руками, шумно выдыхаю, потом еще раз. К сожалению, у меня в легкие будто песка набилось, и я больше не могу, как прежде. Легко и непринужденно. Теперь я, словно онкобольной на последней стадии, в полном пролете по кислороду. И так больно…

Рвет и мечет. Дерет. Разрушает.

Что мне делать?..

Гордости бы наскрести. Я хочу, как все они! Сильные и независимые. Собрать себя, поставить на ноги чисто на силе воли, а потом поехать в ЗАГС, подать на развод и ждать. Раздела имущества? Ребенка? Здравствуй, воскресный папа…

Боже, Сонечка…

Она же так любит Дана, и что теперь? Для нее это будет страшная травма…

Твою мать.

Когда я представляю, что мне только предстоит погрузиться в настоящий ад, по коже бегут огромные, колючие мурашки. Они больше похожи на гребные ножи, которые лопают шарики с кислотой, а она поражает внутренности.

Все только начинается…

Я не знаю, что приводит меня к зданию, где работает Дан. Страх? Желание разобраться? Понять? Наконец-то получить ответы на свои вопросы? Что это? Обычная агония или мучительное стремление получить невозможное? Ту самую себя до того, как все дерьмо прорвалось наружу?

Кажется, я даже не помню ее. Ну, ту себя… ее как будто бы стерло в ноль…

Смотрю в одну точку, пока поднимаюсь на верхний этаж стеклянного бизнес-центра. Что я делаю? Зачем?..

Да нет, правильно. Это правильно. Я не могу бегать от него — это просто тупость. Мы взрослые люди. Мы должны поговорить…

Да и кого я обманываю? Разве смогу заниматься своими делами спокойно, если даже дышать спокойно не могу?

Дзинь!

Створки лифта открываются.

В офисе пока никого нет. Я приехала очень рано, но в оправдание еще подождала около часа, прежде чем выдвигаться. Заснуть так и не получилось же, мне будто срочно понадобилось… просто узнать. Увидеть его.

От сердца лишь немного отлегло, когда я заметила хорошо знакомую машину на парковке. Значит, здесь. Не у нее. Это же хорошо?

А может, именно это мне и нужно было знать? Где он провел эту ночь?..

Неважно.

Слегка мотаю головой, чеканя шаг до его офиса. Каждый из них, как пройтись по раскаленным углям. Наверно, я поступаю слишком нервно и глупо. Наверно, надо как-то иначе, но меня несет.

Надо повернуть назад, сказал бы разум. Но сердце велит нажать на ручку и открыть дверь.

Зря, конечно.

Ой, зря…

В моменты агонии надо слушать не сердце, а разум. Он, даже если ты этого пока не понимаешь, оценивает ситуацию здраво. Скажем так, полностью. Пока ты болтаешься в вареве из собственных, токсичных эмоций, именно разум складывает пазлы, чтобы потом увидеть полную картину.

Или это была интуиция?..

Ай, какая разница?

Офис Дана все такой же, каким я его знаю. За исключением того, что он сидит на диване в расстегнутой рубашке, а у окна стоит его шлюха.

Узнаю ее по гребаным волосам и застываю.

Ну… что ж. Полагаю, приятно познакомиться, дрянь? Удобно, когда можешь сопоставить морду и это проклятущие волосища.

Не могу понять. Правда. Я не могу осознать, что здесь сейчас происходит, а они… хах… как в анекдоте. Муж застыл с широко распахнутыми глазами. Шлюха тоже просела куда-то на пару уровней ниже земли. Что-то внутри неприятно щерится: она красивая. Дан почти молодец. Молодая девчушка с россыпью ярких веснушек и огромными, зелеными глазами в обрамлении густых, черных ресниц. И губы у нее красивые тоже... Хм, наверно, их приятно целовать, поэтому, да?.. Не мои больше приятно…

Боже, зачем ты это делаешь? Не смей сравнивать себя и эту гадину! Посмотрите только на нее. Псина. Притаилась. Как гребаная гадюка…

Первым в себя приходит Дан. Он подается на меня, тихо откашливается и шепчет:

— Ян… это… это совсем не то, что ты подумала…

Да. Именно так похожие анекдоты и заканчивались всегда. Ну, из сортирных журнальчиков с похабными картинками, которые в свое время ради прикола Пашка таскал у своего соседа по коммуналке.

Я сильнее сжимаю ремешок своей сумки. Сердце нарастает. Дыхание тоже. Меня начинает трясти.

Помню, как мы хохотали над этими анекдотами и говорили, что такого бреда в жизни быть просто не может. Как кто-то в своем уме может ляпнуть подобную херню и ждать, что все пройдет гладко?

Ну да. Не может. Как оказалось, может еще как. Забыла я, дура такая, что в каждой шутке только доля шутки, а самые популярные приколы пишут по горести этой жизни.

Я снова получаю выстрел в упор. Сколько может выдержать одно сердце? Без понятия. Но я точно знаю, что две встречи с одной потаскухой твоего мужа — это стопроцентная гарантия того, что с высоко поднятой головой ты из этой ситуации не выйдешь точно.

А кто-то не выйдет из этого кабинета с целой мордой.

Швыряю сумку на пол, а потом резко рвусь в ее сторону. Дан оказывается рядом за секунду, перехватывает меня за талию, а его шлюха отбегает за стол. Не знаю, что она там думает себе. Я даже не могу зафиксировать ухмылочку, которая по-любому должна присутствовать. А что? Ты же трахалась с моим мужем, сука, так получается, что победила? Разве нет?

— ОТПУСТИ МЕНЯ! — рычу, вонзаюсь ногтями в его руки, рвусь.

— Варя! Уйди!

— Уйти?! Я ее убью сейчас! ОТПУСТИ! Я убью эту тварь!

Дан поднимает меня над землей. Наверно, ему приходится приложить максимум усилий, чтобы удержать меня, потому что когда его шлюха все-таки сбегает из кабинета, как гребаная крыса, он сгребает меня в охапку и тяжело дышит.

Впервые за все наши отношения, его дыхание вызывает во мне волну отвращения и адской боли.

Он с ней так же, да?

Дергаюсь, выкручиваюсь.

— Отпусти!

— Яна, успокойся! — глухо рычит он, но куда там?

Каждое его прикосновение вызывает в мозгу короткие замыкания со сценами их случки. Не моих волос, а ее. Не моей кожи. Ее. Все ее, и он на ней, а не на мне…

— Отпусти, блядь! Мне мерзко быть рядом с тобой!

Не знаю, то ли тот факт, что мы остались наедине, а его подстилка уже точно успела сбежать из здания. То ли мои слова, но эффект был достигнут. Дан расслабил руки, а потом опустил их. Я могу просто отойти, но я дергаюсь в сторону, крепко сжав себя За предплечья. Чтобы не развалиться на части.

Дыхание частое, сухое. Мясорубка работает на новом режиме, перемалывая то, что не успела уничтожить до этого момента…

Я смотрю ему в глаза и не вижу своего мужа. Я вижу только чужака. Предателя…

Что он видит, когда смотрит на меня? Я не знаю. Но это уже неважно… мне не стыдно. Я обливаюсь слезами, меня накрывает истерика, и тут стыду нет места. Не в каком-то поэтическом плане, его серьезно не хватает. Возможно, потом будет, но точно не сейчас.

Во мне слишком много других эмоций… густых, как гребаный кисель… Черных, как смертоносная мазута.

— Яна… — зовет меня тихо, но я мотаю головой и выталкиваю из себя сбитое.

— К-ка-к т-ты м-мо-ог?

Со мной в школе учился мальчик, который страдал заиканием. В целом, он неплохо разговаривал, но когда начинал нервничать, его недуг становился сильнее. Он злился. Я раньше не до конца понимала, а почему так? Теперь осознаю.

Мне действительно приходится буквально выталкивать из себя слова, которые застревают, упираются и тупо не даются! Это бесит.

Это унизительно и больно…

Дан прикрывает глаза. Меня срывает на крик.

— С-с ней! О-опя-ть! Т-ты… т-ты…

— Яна, я прошу тебя, — говорит тихо, на грани своего притворного спокойствия, — Тебе нужно успокоиться.

Никогда не говори человеку в истерике «успокоиться». Это всегда имеет лишь обратный эффект… закон подлости такой.

Ха…

Меня накрывает еще мощнее. Трясущимися руками закрываю лицо, рыдания вырываются из груди. Я сейчас похожа на какую-то дикую истеричку, хотя так не плакала уже очень давно. В последний раз такое было еще в Питере…

Какое же убожество…

Я не справляюсь.

— Яна, господи, — Дан шепчет, потом подходит и тянется ко мне, чтобы обнять, но он для меня сейчас, как самый страшный яд.

Мне будет только хуже…

Нет!

Резко отшатываюсь, врезаясь бедром в его стол. Мотаю головой.

— Н-нет. Нет. Нет.

— Яна…

— Я… Я д-дума-ала, ч-что… а т-ты… с-с с ней. Ты…

— Она здесь просто работает и…

Резко поднимаю на него взгляд. Дан обрывается на полуслове, а потом снова прикрывает глаза и тихо материться.

— Блядь…

Поздно.

До меня уже дошло…

— Т-так… так эт-то т-твой… твой сту-удент? Т-тала-нтливый и…

— Я говорил, что это девушка, — тихо перебивает меня, — Не надо пытаться сделать меня хуже, чем я есть. Я не врал тебе, когда рассказывал, что взял на работу вчерашнюю студентку. Я…

— ДА КАКАЯ РАЗНИЦА?! НАСКОЛЬКО ОНА ТЕБЯ МЛАДШЕ, А?! НА ДЕСЯТЬ ЛЕТ?! ИЛИ БОЛЬШЕ?! — ору до боли в связках, которые, кажется, окончательно отказывают, и я падаю до шепота, — Какая ра-азница? Ты изменял мне с гребаной, малолетней шалавой…

Лицо Дана превращается в непроницаемую маску. На щеках играют желваки. Он смотрит на меня прямо. Он злится. Отчего же?

Из груди вырывается смешок.

— Ч-что? Не-нельзя гово-орить т-так пр-ро твою шлюху?

— Дело не в этом.

— По-чеему мне кажется, ч-что ты о-опять мне вре-шь?

Тишина накрывает нас обоих с головой. Смотрит друг на друга, и я не знаю, как с ним, но меня обжигает… как будто я смотрю на солнце и режу себе сетчатку…

Глупая…

— В-все яс-но.

— Блядь, да что тебе ясно?! Прекрати истерить, я…

— И-истер-рить?

— Ян, серьезно. Что ты сейчас по-твоему делаешь? Прекрати…

— Я… я т-тебе в-вери-л-ла, а т-ты… со со мной в-вот так? А… а тепе-ерь пре-крати-и исте-рить? Т-ты жеж в-все на-а помойку, меня на-а ку-уски. Ты…

— Я просто хочу, чтобы ты перестала плакать, — шепчет он, и во мне что-то лопается.

— ТОГДА НЕ НА-АДО БЫЛО ТРАХАТЬ МАЛОЛЕТНЮЮ СУКУ! Не рановато ли на них потянуло?! А?!

— Хватит это повторять! Так мы ни в чем не разберемся и…

— Я тебя ненавижу, — выдыхаю ровно.

Он замирает.

Непроницаемая маска лопается, и кажется, я вижу сожаления? Может быть, даже боль?

Нет. Нет-нет-нет. Нет.

Даже если она там есть, я не хочу ее видеть. Так только сложнее будет. Нет.

Отвожу взгляд первой, нахожу свою сумку, а потом добавляю.

— Не в чем разбираться, ты уже во всем разобрался. Я подаю на развод.

— Яна!

— Это не обсуждается. Я никогда тебя не прощу. Тусуйся со своей шалавой детсадовской. Надеюсь, ты потеряешь все свои деньги, и она поступит с тобой так же, как ты поступил со мной, ублюдок. КОГДА НАЙДЁТ ЧЛЕН ПОБОГАЧЕ!

Шагаю к сумочке, Дан шагает мне наперерез, но это так. Сомнительное препятствие.

Отталкиваю его руки, хватаю свои вещи и вываливаюсь из кабинета, а потом мчусь по коридору.

Рыдания душат. Боль уничтожает.

Я сам себе друг или сам себе враг? Приехала, сказала, разрушила. Зачем? Нужно ли было так резко?

Но как по-другому я не знаю. Это конец. Мы вышли в тираж, потому что я не знаю, как такое прощают…

Яна; сейчас

Вздрагиваю, когда на плечи опускаются горячие ладони.

Дан стоит за моей спиной и смотрит мне в глаза через отражение зеркала. В его много чего есть. И боль, и сожаление, и дикий страх сделать или сказать что-то не так.

Мы пережили то, что случилось. Мы пошли дальше, но это было сложно. Вот так. За фасадом идеальных отношений скрывается огромная трещина, которую мы пытались залатать. И залатали… да, залатали. Просто… эта встреча, как землетрясение, оголила слабые зоны…

— Я знаю… — тихо начинает он, но я мотаю головой и шепчу.

— Не надо…

— Яна…

— Я прошу тебя. Не надо.

Поворачиваюсь к нему лицом, а потом касаюсь щеки и через мгновение тянусь за поцелуем. Дан отвечает мне со всей своей отдачей. Его руки сжимают мои бедра. Пальцы забираются под шелковую рубашку пижамы.

Поцелуй становится развязнее. Жестче. Я кусаю его за нижнюю губу, он утробно рычит, подхватывает меня на руки и несет в спальню.

Мы падаем.

Раздеваемся быстро.

Горим.

И я этого хочу, правда. Я хочу забыть одно и вспомнить другое: он — мой муж. Мой! А она лишь тень давно пережитого прошлого…

Дурная привычка притворяться, что мне не больно сейчас особенно остро встает поперек горла, а в душу проникает прежний страх. И я ничего не могу с этим сделать, даже когда мы с ним сливаемся воедино. Воспоминания бьют меня наотмашь, с каждым его толчком боль становится только сильнее, а страх лишь больше…

Я скажу ему об этом? Никогда. Так ведь поступают мудрые женщины. Они улыбаются и прячут страхи поглубже в свою душу, чтобы сохранить брак. Там внутри их может рвать дальше, но это будет внутри. Снаружи мудрые женщины всегда улыбаются…

* Наталья))) здра-а-асте))) Ваша фраза не пригодилась в «Бывших», но я не смогла не ввернуть ее здесь, раз уж все так совпало))) 🤣