Развод. Все сжигаю дотла

«Точки. Часть II»

Яна

Дан попросил оставить его и не приходить. Он сказал, что сам позвонит нашей дочери и своей маме.

«Попал в аварию» — не глядя мне в глаза, усмехнулся он, — «Так будет лучше.»

Не было произнесено главного, но поняла без слов: Дан сделает это ради меня. Он соврет… чтобы не создавать проблем.

Только я от проблем скрыться все равно не могу.

Долго не решаясь сходить в палату, куда буквально рвется все мое нутро, в какой-то момент оно все-таки перевешивает здравый смысл. Я понимаю, что там будет Варя, и что наша встреча едва ли закончится хорошо, но… мне жизненно необходимо знать, что с ним все в порядке.

И я иду.

По пути уговариваю себя, что только узнаю у санитарок «аккуратненько», как там Паша?

Конечно же, все складывается по-другому.

Они лежат на разных этажах. Дан на четвертом, Паша на третьем. И как только я спускаюсь с лестницы и заворачиваю в коридор, наметив себе целью небольшую стойку, где обычно восседают санитарки, тишину больницы нарушает громкий, глухой удар дверью.

БАМ!

Замираю.

Из палаты, куда я, собственно, так отчаянно хочу попасть (очевидно) выбегает Варя.

Она — отрицательный герой моей истории. Просто проблема в том, что история, где Варя была тем самым отрицательным персонажем, закончилась. Сейчас наступила совершенно другая пора, где уже я — подлая разлучница и разрушительница семей.

Вот так… жизнь меняет нас ролями.

Вообще, в психологии есть даже такой термин, но я только сейчас вижу ему подтверждение, и оно похоже на сносящий на своем пути цунами. Классический треугольник Карпмана утверждает, что в жизни существует три роли: агрессор, защитник и жертва. В каждой из этих ролей мы, так или иначе, существуем. У тебя нет настроения, и ты наорал на кассиршу в универмаге? Ты — агрессор. На тебя наорала какая-нибудь безумная бабулька в очереди? Хлоп! И вот ты уже жертва. Ну и далее по списку. Так вот. Я никогда об этом не задумывалась, правда. В своей ситуации я считала себя жертвой, но вот я уже не жертва. Это очевидно. Я — агрессор, фактор стресса и зачинщик всей этой ситуации.

Очень неприятно, скажу я вам. Жертвой быть гораздо… удобней, если честно.

Черт…

Варвара в таком резком опустошении, что она ничего вокруг не видит. Бежит прямо на меня, я ловлю густой ужас и страх в ожидании очередного скандала и пласта громких обвинений… которые просто не звучат! Потому что сейчас ей очень больно. Настолько больно, что она меня не видит. Пробегает мимо в гремящей осколками истерике и скрывается за поворотом.

Вот это удар, конечно…

Я приваливаюсь к стене и долго смотрю в потолок. Там плитка белая, красивая. Там нет никаких изъянов, которых все равно сегодня было слишком много…

Эмпатия.

Говорят — это великий дар и великое благословение иметь сострадание. С какой-то стороны так и есть. Я не хочу быть черствой, но… в данный конкретный момент это единственное, чего я хочу. Иметь наглость и абсолютную силу духа плюнуть и растереть на чужие страдания — дорого стоит в моменте. А у меня все равно не получается… ха! Представляете, какой сюр?! Я ей сочувствую! Безумие!

Идиотка…

Я сочувствую женщине, которая почти разрушила мне жизнь! Она действительно причинила очень много боли, и да. Я ее почти не помню: остроту, глубину проникновения, разрушительную силу. Все стерлось, когда я отпустила своего мужа, но… при этом я слишком хорошо помню, каково это. Быть на ее месте…

В следующее мгновение второе осознание бьет меня, и вот оно уже гораздо хуже. Настолько, что стоять на своих двоих я просто физически не могу. Плавно сползаю по стене и закрываю лицо руками.

Мне снова больно, и это снова похоже на разрушение…

Сегодня у меня был очень насыщенный день.

Я сделала над собой усилие и вырвалась из отношений, которые меня убивали. Потом случился разговор, который, по-хорошему, должен был случиться еще двадцать лет назад. Потом я получила то, чего безумно хотела — мужчину, в которого заново влюбилась? Или просто наконец-то призналась, что где-то глубоко в своей душе так и хранила те теплые, юные чувства? Я не знаю.

Это неважно сейчас.

Я чуть его не потеряла, а это гораздо важнее. Видеть Пашу без движения было… ужасно. Меня скрутил изнутри такой дичайший страх, что я до сих пор дрожу.

Но с ним все хорошо. И даже с моим мужем все будет хорошо! Он обязательно оправится, я это знаю. Но вот в чем ирония: я думала, что хуже уже не будет, а оказалось…

До палаты Паши ровно пятнадцать шагов. Каждый из них для меня, как пройти по мечам, плотно скрепленными между собой. Лезвиями вверх. Они тебя безжалостно пронзают и дерут, а ты идешь, ведь это будет правильно…

Хочешь или нет? Так будет правильно.

Захожу тихо. Паша сразу же открывает глаза и улыбается.

— Привет, звездочка.

Меня обдают мурашки.

Он такой красивый… даже с его дебильными синяками и ссадинами. Ничего страшного. Я на его лице часто видела синяки и ссадины, они меня не пугают.

Меня пугаю я сама.

Серьезно?! Ты это сделаешь?!

Сделаешь, конечно… это будет правильно.

— Привет, — шепчу.

Повисает пауза. Он смотрит на меня долгих пару мгновений, а потом с его губ срывается злой, одинокий смешок.

— Не смей это говорить.

Конечно же, он все уже знает… знает! Паша читает меня, как открытую книгу…

Я прикусываю губу и опускаю глаза в пол. Обнимаю себя руками, чтобы скрыть дрожь, но… притворяться тоже глупо. Глупо! Я же для него — открытая книга.

— Так будет лучше… — шепчу в ответ.

Белкин резко подается вперед и рычит:

— Блядь, заткнись! Не будет лучше! Ты его не любишь! Не смей мне врать, Яровая! Ты. Его. Не…

— Не в нем дело.

Палата снова погружается в тишину.

Я смотрю Паше в глаза и изо всех сил, жадно хватаю все детали его образа, потому что не хочу их забыть. Ничего не хочу забыть… я должна помнить.

Да я и буду помнить. Кого пытаешься обмануть? Глупая звездочка…

— Мы с тобой… Паш, это невозможно.

— Заткнись… — хрипло шепчет он.

И меня срывает.

Каждое произнесенное слово — это лезвие, которое оставляет рваные раны на моей душе. И на его тоже! Тоже… пусть так и будет правильно…

Я быстро подхожу к нему, беру за здоровую руку и приближаюсь, вторую уложив ему на щеку. Прижимаюсь лбом. Часто, хрипло дышу.

Это разрыв. Меня просто на части! Но…

— Пойми… — шепчу сбито, — Просто пойми, Паш. Мы не можем. Для нас уже слишком поздно.

— Ни хрена.

— Ты сам знаешь, что так и есть, — всхлипываю и усмехаюсь, слизав слезы с губ, — Ты сам это понимаешь.

— Я не понимаю этого! — он резко отстраняется и смотрит мне в глаза, — Скажи, что ты ничего ко мне не чувствуешь. Ну? Давай! Соври мне! Скажи! Я. Тебя. Не. Люблю. Паша. Скажи!!!

Слегка веду головой.

— Это была бы неправда.

— Тогда какого…

— Ты умный человек, Белкин. Наверно, один из самых умных людей, которых я знаю. Скажи мне. Возможно ли построить что-то нормальное на обломках? На грязи?

— На грязи?

— Ты понимаешь, что я имею в виду. Мы с тобой… это нереально, Паша. Ты — женат, я тоже замужем и…

— Это легко исправить.

— Как ты можешь что-то исправить, когда мы уже стартовали неправильно? Отношения не так должны начинаться. Из такого никогда не вырастет ничего хорошего, а я… блядь, пойми ты! Я не знаю, как буду вывозить, если у нас ничего не получится. Если…

Паша кладет руку на мою и крепко ее сжимает.

— Послушай меня сюда. У нас все получится, потому что мы любим друг друга. Я не позволю ничему и никому это разрушить, в лепешку расшибусь, но у нас все будет хорошо! Думаешь, вру? Нет, ты знаешь, что я говорю правду. Если Белкин что-то решил, значит, он переть будет до талого, но сделает так, как он решил!

Белкин звучит до дрожи уверено и четко. Таким словам просто верить, да и хочется в них просто верить. Забить на все и лететь, только…

Я криво усмехаюсь и жму плечами.

— Мы уже не дети, Белкин. На нас закинуто слишком много ответственности, да и потом… пожалуйста, признай. Ты же понимаешь… чтобы отношения сработали, их нужно начинать по-другому. Чистыми и на чистом, иначе… вся та грязь так или иначе, но затечет в нас с тобой. Я не могу… прости меня, но я не могу. Мне страшно, что этот провал пережить у меня просто не получится…

Паша ничего не отвечает. Он просто смотрит на меня, а я на него. И все…

Это длится почти вечность, пока я не улыбаюсь слабо и не приближаюсь. Нежно касаюсь его губ, закрываю глаза и шепчу.

— Когда-то… я мечтала, чтобы ты сгреб меня в охапку и ни за что не отпускал. Я мечтала прожить с тобой жизнь, завести семью, и я была уверена, что у нас с тобой непременно все получилось бы, но… сейчас… Паш, сейчас все по-другому. Я хочу, чтобы ты меня отпустил. Это никак не связано с моими чувствами, ведь да! Я тебя люблю. Ничего не изменилось, но при этом изменилось как будто бы все. У нас есть багаж, который невозможно выбросить, у нас есть обязательства. Мы. Не. Свободны. А это всегда заканчивается одинаково плохо. Всегда! И я уверена, что ты это прекрасно понимаешь, даже если не хочешь понимать.

Отстраняюсь, чтобы посмотреть ему в глаза. Нет. Разговор с Даном не был самым сложным испытанием, и даже вид Вари не приводил меня в такое состояние, ведь… как ни крути, это была чужая боль. Твоя собственная всегда ближе, тут ничего не поделаешь. Она ближе и разрушительнее, и я сейчас сама себя с какой-то стороны разрушаю, когда отказываюсь от этих отношений. От всего того, что могло бы быть, если бы… все сложилось иначе. Но оно не сложилось. У нас на руках уже есть набор карт, с которыми нельзя бороться: на грязи не построишь чего-то настоящего, светлого и вечного, а потерять его, как я потеряла Дана? Семь лет назад? Нет… боюсь, у меня не хватит сил это пережить.

— Прости меня, — срывается с губ, — Но я не верю, что возможно построить что-то при таких вводных. Мне слишком страшно, что пережить этот провал у меня просто не хватит сил.

Отстраняюсь и слегка улыбаюсь, разглядывая его руки. Кольца там нет. Да его и не было, но… проблема в том, что оно существует. Так или иначе.

— Может быть… нам просто не судьба? — роняю тихо, — И двадцать лет назад у нас тоже ничего не получилось бы, потому что мы с тобой — не то, что должно было случиться? Это так навсегда и останется загадкой, но сейчас загадки нет абсолютно никакой. Я знаю, что нарисовать картину на грязном полотне невозможно, а наше полотно слишком сильно испачкано. Ты женат, я замужем. Так нельзя. То, что произошло сегодня, тому прямое подтверждение. Это неправильно.

Делаю шаг назад, потому что чувствую, как мне остается все меньше времени. Сердце дико сжимается, воздуха становится все меньше и меньше, а то, что меня окружает — пульсирует и взрывается. Я почти готова распасться на части и, может быть, даже плюнуть на весь тот поэтичный бред, который упрямо продолжаю из себя выталкивать. Глядя в его глаза, я почти готова на все плюнуть! Но я знаю, что говорю сейчас правильные вещи. Нельзя строить отношения на других, еще незаконченных отношениях. Это никогда не приводит к чему-то хорошему. Никогда! Так что… как бы ни было сложно, но по итогу… я поступаю правильно.

Да-а-а… поступать «правильно» не всегда приятно, конечно. Гораздо притягательнее плюнуть и растереть! И, вполне вероятно, я бы плюнула и растерла, если бы была моложе. Только я не моложе. Я уже давно не ребенок и не та наивная девочка. Мне лучше остальных известно, какой жестокой и сложной может быть жизнь. Взять хотя бы сына Паши. Он — маленький мальчик, ради которого Белкин вполне может поменять свое решение. А он может! И что мне тогда-то делать? Не-е-ет… поступать «правильно» в моменте — это безумно сложно, но с возрастом приходит понимание: все стоящее никогда просто-то и не дается. Сейчас сложно до безумия, а ты делаешь этот рывок и, в конце концов, срываешь куш. Не корчится от боли где-нибудь на полу своей ванны? Чтобы наотмашь? До сорванного дыхания? До трясущихся рук? До тотального непонимания? Как по мне, это хороший куш. Не иметь всего этого на душе никогда! Не проходить и не переживать. Ведь я не знаю, как это переживать...

Так я защищаю себя от еще большего разочарования и боли. Эгоистично? Пускай. Просто наступает такой период в жизни, когда ты взрослеешь и понимаешь, что бессмысленная жертвенность и слишком большие усилия ни к чему хорошему все равно не приведут.

Где-то ты проигрываешь, чтобы потом выиграть больше. Закон сохранения энергии.

Надо отпустить то, что потенциально может стать твоим концом. Это логика и вопрос выживания. И это жизненный опыт. У меня он такой. Нужно отрезать лишнее сразу, а не растягивать экзекуцию на семь лет, летя на огонь подобно мотыльку. Мне больше не нужно жечь свои крылья, чтобы понять: на грязном полотне не нарисуешь хорошую картину. Его не сделаешь чистым. Можно только притвориться, но это никогда не работает, и итог все равно будет одним: он женат, а я замужем. Это точка.

— Подожди, — шепчет он хрипло, хватая меня за руку, — Не уходи, Ян.

Я смотрю ему в глаза. Паше тоже больно, так же как мне больно, но… кажется, он принимает мое решение. Он не будет спорить и заставлять меня. Нет… не будет.

Слабо улыбаюсь и киваю.

— Хорошо. Я побуду с тобой, пока ты не заснешь.

Больше мы ни о чем не говорим. Молча забираюсь к нему в постель, сворачиваюсь калачиком и закрываю глаза, слушая ровное биение его сердца. Паша меня обнимает. Его дыхание разбивает мурашки по моему телу, а объятия греют сильнее любого, даже самого теплого одеяла.

Это тоже больно.

Мне кажется, что нет ничего более правильного, чем мы с ним, но при этом вокруг нас слишком много обстоятельств, которые невозможно не учитывать. Говорить об этом не хочется, думать тоже нет никакого желания.

Мы прощаемся молча.

Я жду, пока он заснет, потом выбираюсь из его постели и ухожу. Не обернувшись. Только на этот раз так поступить гораздо сложнее. Когда я покидала нашу с Даном спальню, только у нового своего пристанища, до меня дошло, что я не обернулась, черт возьми! Не было драмы. Не было чувств. Я тупо забыла об этом! Представляете? Из головы просто взяло и вылетело! А сейчас… мне приходится приложить всю силу своей воли, чтобы не посмотреть на мужчину, которого я безумно люблю и так же безумно ненавижу порой. Это неважно. Я испытываю к нему весь спектр эмоций сразу, что гораздо важнее. Поэтому «поступать правильно» сейчас — самое серьезное мое испытание, но я покидаю больницу и больше туда не возвращаюсь.

Все кончено. Концы везде обрублены. У меня начинается новый этап жизни, который я пройду одна, и это правильно. Мне надо вспомнить, кто я сама по себе, и надо много чего решить попутно. Я буду делать это, как единица, и когда встречу мужчину-своей-мечты, эти отношения точно не будут похожи на постоянные компромиссы с самой собой и не станут способом забыть былое. Это будет чистый холст, на котором я нарисую только ту картину, которая будет меня устраивать абсолютно полностью.

Поступать «правильно» безумно сложно, но я знаю, ради чего я это делаю. И каждый мой ровный шаг вперед тому подтверждение. Когда боль внутри отпускает, наступает какое-то умиротворение: у меня все будет хорошо. Так или иначе.