Развод. Все сжигаю дотла

«Очень продуктивный разговор»

Яна

Я не могу дождаться утра.

Если говорить совсем откровенно, то сейчас я похожа на какую-то дебилку, но, наверно, успокаивают только два факта. Первый: меня никто не видит. Второй: у меня есть очень весомые аргументы вести себя подобным образом. Все-таки стыд и мораль не атрофировались окончательно. Это хорошо. Значит, от сознания что-то осталось, не полностью оно погрузилось в дерьмо, ярость и ненависть.

Я лежу без движения половину ночи. Вторую половину меня утягивает на дно липкой, горячей дремы. Каждый раз, когда где-то что-то шуршит, я резко вскакиваю. И нет. Дело тут не в том, что я не могу заснуть на новом месте. Не настолько еще ваша покорная слуга сошла с рельс. Дело все в том, что я отчаянно стараюсь уловить звуки голосов… или чего-то похуже с той стороны стены.

По ироничному стечению обстоятельств моя Сонечка выбрала себе спальню, которая находится ближе к кухне. В ней балкончик, который очень сильно запал ей в душу. Доча заявила, что если мы здесь останемся надолго, то она уже видит, какие крутые луки сможет создать и сделать их фотографии, чтобы потом загрузить в свой профиль. Так что вот так. Мне противопоставить тут просто нечего. Не скажу же я, что моя комната прилегает прямо к соседней квартире, в которой живет этот мудак и его ржавая скотина. Правильно? Правильно. Я, разумеется, попыталась представить этот разговор, только получилось как-то не очень.

Она бы спросила меня:

— А что такого? Он же твой старый друг, она его жена. В чем проблема?

И тут я сразу проседаю. Ха! Дай-ка подумать. Его жена и есть та шлюха, которая разрушила наш с твоим отцом брак? Нет, как-то не очень. Что тогда? Может быть, сказать ей, что я скорее позволю трахнуть себя стаду диких кабанов, чем буду слышать звуки их совокупления? Тоже не айс. Больше у меня аргументов и не было, да и это тоже не аргументы. Это какая-то тотальная хрень, от которой у меня подгорает только сильнее.

Поэтому так.

Поэтому я половину ночи ловила каждый шорох за стенкой и вздрагивала от каждого гудка машины, принимая его за сигнал «добро пожаловать на борт!», который сто процентов издает необъятная вагина каждый раз, когда ее посещает очередной "доброжелатель".

Твою мать!

Прикрываю глаза, помешивая свежий кофе.

Мда. Я звучу до омерзения токсично. Гадко. Я дергаюсь и полыхаю изнутри. Но справедливости ради, я все еще имею на это право. Хотя мне все больше кажется, что нет…

Ладно. Не хочу думать «в ту сторону», подумаю вот о чем: я вообще никого не слышала, когда он открыл дверь. Что это значит? Ой, а может быть, ее и вовсе здесь нет? Тогда все понятно. Мне сложно поверить, что Паша поселил бы меня в соседнюю квартиру, после того… ну… ТОГО. Можно было бы предположить, что так он хотел мне отомстить. А что? Вполне резонное желание. Оно объяснимо. Я поступила отвратительно двадцать лет назад, и я это понимаю. Потом свалила с утра без объяснений и отключила телефон. Он мог бы ощутить себя ущемленным, да и мое чувство вины, пожалуй, ходило вместе со мной под ручку все эти двадцать лет, и сейчас оно никуда не делось.

Но!

Тут надо кое-что понимать. Паша может быть каким угодно, только не подлым. Да. Он — та еще тварь, положа руку на сердце, это стоит признать. Он грубый и прямолинейный, он ненавидит лицемерие, поэтому всегда говорит, что чувствует. От него ты не дождешься лести и раболепия. Он не станет тебе врать. Никогда! И да. Он просто обожает наказывать, но… нет, он не поступит так со мной. Он же понимает… то, что произошло между нами — это… это жестко. Я ни о чем не жалею сейчас и чисто в парадигме лично своей жизни, но когда моя трагикомедия уляжется, я буду жалеть. Все-таки спать с чужим мужем — абсолютно точно не моя история.

Нет, он так не поступил бы… я не верю, что мог! Тогда остается один вариант. Вари здесь действительно нет, а это значит…

С губ срывается смешок. Я ощущаю тупое… и неожиданное, сука, облегчение. Если Вари здесь и правда нет, как и Дана тут тоже нет, то остается один вариант — они вместе. Это пугает. В плане… я действительно ощущаю облегчение, и это меня пугает. Так быть не должно. Так не было! Когда он уходил, у меня в душе долбанул кризис. Но вот я здесь, и я больше не чувствую этого кризиса.

Облегчение.

Это все, что у меня есть… ну, и немного злости, что Белкин со мной так! Заставил не спать всю ночь и по стенкам ползать в поисках его ржавого секса.

Почему так? И что со мной не так? Остается загадкой.

В этот момент в комнату залетает доча.

— Блин-блин-блин! Я ничего не успеваю!

Бросаю на нее взгляд и улыбаюсь. Какая же она у меня все-таки красивая… Соня выглядит как фотомодель. Длинные светлые волосы убраны в высокий хвост, глаза подчеркивает аккуратный, незаметный макияж. Она у меня обожает стиль «old money», поэтому не красится ярко. Считает это «моветоном». Ха! Так и заявила мне, вы представляете? Когда мы смотрели знаменитый, подростковый сериал «Эйфория». Там девчонки лепили себе стразы и рисовали длинные стрелки. Я спросила:

— А почему ты так не делаешь?

Соня усмехнулась, покосилась в мою сторону и с важным видом резюмировала:

— Потому что это вульгарно. Это моветон, мама!

Я, конечно, выпала. Все-таки руку своей свекрови я чувствую, к воспитанию внучки она приложилась нормально так, но я не против. Моя свекровь все-таки шикарная женщина, несмотря на то что я на нее злюсь. Это больше напускное. Она меня не заставляла оставаться, она просто разложила ситуацию по полкам. Я сама приняла решение и скидывать ответственность на кого-то еще не собираюсь.

Вздыхаю, снова опускаю глаза в чашку.

— Твой ужасный чай я уже перелила в термос.

— Спасибо, мамуль!

Соня подбегает, оставляет поцелуй на щеке и шепотом добавляет.

— Знаю, это для тебя великая мýка!

Усмехаюсь. Что правда, то правда. Лучше, как по мне, грязь месить, чем этот ужасный чай заваривать…

— Кушать будешь?

— Нет, я не успеваю.

— Соня.

— Мам, клянусь, зайду в столовую. Клянусь!

— Смотри мне. Увижу, что сидишь в группах «40 кг», заставлю есть при мне.

— Пф! Совсем уже, да? Все. Побежала! Мое такси почти приехало…

Я киваю, беру свою чашку и иду ее провожать. По пути мы перекидываемся парочкой шуточек, а когда я открываю дверь, Соня поворачивается и серьезно смотрит мне в глаза.

— Если ты держишься из-за меня, то не стоит. Я ко всему готова, мам, и я хочу быть с тобой рядом на этот раз. Хорошо?

— Сонь…

— Нет, серьезно! Я… — доча вздыхает, прикрывает глаза на миг, и сейчас она так похожа на малышку…

Он же все-таки ее отец, и я все понимаю. Дан предал меня, наши отношения и наш с ним брак, но он не предавал ее. Эта ситуация неизменно создаст проблемы в их отношениях, а я так не хочу. Я хочу, чтобы она не теряла своего отца даже на мгновение, ведь Дан — хороший отец. Он ее очень любит. Меня нет, а ее да…

Я улыбаюсь, касаюсь ее щеки и киваю.

— Со мной все нормально. К этому давно шло, не переживай, пожалуйста, и… если он будет тебе звонить, не игнорируй его.

Соня открывает глаза. В них отражается толика неуверенности, которую я тут же разбиваю кивком.

— Не мешай все в один котел, моя девочка. Ладно? Не мешай. Мы с тобой и мы с ним — это разные вещи. Вы с ним тем более.

— Я не уверена, что чувствую по этому поводу и не знаю, как теперь с ним общаться.

— Знаю. Но то, что он предал меня, не значит, что он не любит тебя. Мухи отдельно, котлеты отдельно, Соня. Понимаешь?

— Честно? Пока не совсем.

Я усмехаюсь и киваю пару раз.

— Мы тебя с нашими игрищами сами запутали, просто… веди себя, как ты чувствуешь. Я не сочту это предательством и не стану корить тебя за то, что ты любишь своего отца. Малыш, не стану…

— Я знаю. Ты у меня адекватная.

— Ну, спасибо…

На самом деле, я не знаю, чтобы и как бы я себя вела, если бы внутри меня так же сносило, как семь лет назад. В ночь его ухода на просторы «порефлексировать на свою ржавую зазнобу», я будто бы дошла до пика, а потом вжих! И онемела. Либо меня догнало горькое разочарование и такое же горькое осознание: я всегда была готова, что так все и будет. Семь лет я жила с топором над своей башкой и из чистой упертости, с маниакальным желанием доказывала себе и остальным, что наша любовь сильнее всего. Что она переживет.

А любовь на самом деле медленно умирала…

Вот такой вот парадокс. И правильно говорят, что нельзя плевать в колодец, из которого потом придется пить. Именно поэтому и не стоит! Тебе придется пить оттуда, и потом ты себя за это возненавидишь.

Так и с любовью. Однажды нагадив на нее, не жди чистой привязанности. Со временем она истончится, а ты уже подвязалась и переть придется до конца. Из чистого упрямства.

— Ладно. Если он позвонит… я посмотрю, что и как дальше.

Киваю.

— Спасибо, — немного подумав, неохотно добавляю, — Можно попросить тебя кое о чем?

— О твоем дру-ге? — улыбается в ответ.

Черт…

Прикрыв глаза, я роняю смешок, мотаю головой.

Моя девочка все-таки хорошо меня знает… мне почти не из-за чего переживать.

— И о нем тоже, но, вообще-то, я хотела попросить тебя не рассказывать отцу, что мы съехали. Он сразу начнет моросить…

— Моросить?

— Дергаться и дергать меня. Прилетит обратно, будет что-то доказывать, а я не хочу ничего слышать. Не сейчас. Дай мне это время, пока его здесь не будет, ладно?

Соня не думает. Она кивает и улыбается в ответ.

— Конечно, мам. Я…

В этот момент соседняя дверь открывается. На пороге появляется заспанный Паша. Без футболки.

Черт возьми!!!

У него на груди мои царапины, а на плечах мои засосы…

Пока я краснею, он трет глаза и осматривает нас. Хмурится.

— Чего? Я мусор выкинуть.

Ага, конечно. Притворяется же, сука такая! Я прямо чувствую!

Прищуриваюсь. Он усмехается.

— Простите, я хотел сказать: с добрым утром, леди.

Соня смущенно отводит глаза, а потом смотрит на часы и резко находит повод свалить подальше.

— Ой, мое такси! Все, мам, побежала.

Она оставляет еще один поцелуй на моей щеке. Когда проходит мимо Паши, ускоряется. Ей неловко. Она к такому не привыкла…

— С добрым утром, — роняет тихо-тихо.

Как мышка.

И через мгновение пропадает за поворотом. Я резко перевожу взгляд на Пашу, в нем сна — ноль. Улыбается.

— Дочка у тебя шикарная. Хотя бы ради нее брак с твоим мудаком оправдан.

При упоминании «моего мудака» взгляд сам собой падает ему за спину. Резко сцепляет страх…

Паша издает смешок.

— Высматриваешь «моего мудака»?

Снова резко смотрю на него. Паша склоняет голову вбок. Ждет ответа? Не дождется!

— Ты же мусор хотел вынести?

— Спектакль.

— Для чего?

— Тебя поймать, конечно же. Ты же сама ко мне не пришла бы. Отрицать будешь?

Складываю руки на груди.

— Куда мне приходить? В квартиру к твоей жене?

— Ты действительно думаешь, что я привез бы тебя под бок к своей жене?

Я молчу. Мы оба знаем ответ на этот вопрос. Он звучит даже не как вопрос, а как саркастичное замечание.

Паша усмехается, потом кидает полупустой пакет с мусором и отходит в сторону.

— Заходи.

— Зачем?

— Поговорим.

Я чувствую, что мне не стоит идти, но… мое тело решает иначе. Ноги сами несут, ведомые тупым желанием доказать всем вокруг, что я ни хрена не сошла с ума. Все со мной нормально! Я его не боюсь!

А главное — я не боюсь себя рядом с ним.

В квартире по-прежнему тихо. Дверь за мной закрывается, темнота наступает. У него все шторы задернуты! И я вижу только очертания мебели, но чувства резко обостряются в следующее мгновение, когда Паша делает шаг ко мне.

Я тут же выпаливаю.

— Это была ошибка.

Он застывает. Всем своим телом ощущаю негативные вибрации его тела. Не нравится. Белкину приходится очень не по вкусу то, что он слышит, но что мне еще сказать?! Чего он от меня ожидал?! Я не могу принять совершенное. На меня давит мораль, несмотря на гребаную Варвару.

Это, кстати, бесит. Я не верю, что ее жрала эта самая мораль и какая-то там дебильная совесть. Ну не верю! Тогда почему меня-то должен волновать ее брак и ее жизнь? Ее боль? Если она, конечно же, будет. Может быть, ее вообще нет! Таким, как Варя, больно не бывает. Они и есть боль. Квинтэссенция подлости и боли…

Хмурюсь. Паша издает смешок.

— Интересный у тебя способ совершать ошибки, Яна.

Его голос звенит в тишине. Мое тело покрывают мурашки, а в следующее мгновение я вздрагиваю, когда он проводит по коже еле ощутимым пунктиром.

— Пять раз подряд. Жестко, страстно, безумно импульсивно. От души. Когда ты стала так ошибаться, звездочка? — звучит его хриплый голос, который поднимает внутри меня дикую волну пульсации.

Я ее совсем не ожидаю. Я не знаю, каково это! Так! Дан меня возбуждал. Он красивый, он сексуальный, но здесь… здесь происходит что-то… сука! Действительно безумно импульсивное. Я никогда так не реагировала на своего мужа, а этот… Чеширский кот, способный завести тебя в такие дебри, из которых потом и не выберешься.

Потому что не захочешь…

— Не называй меня так.

— Почему?

Паша делает ко мне шаг, становится вплотную. Его присутствие становятся настойчивее, а дыхание касается моих волос. Тело снова обдает огромная волна, от которой перехватывает уже мое дыхание.

Соски дико напрягаются и царапают белую, пижамную майку…

Черт возьми…

— Просто не называй.

Резюмирую: звучу дико жалко и не осуждаю Белкина за смешок. Это действительно смешно. Идиотка… чокнутая. Сумасшедшая! Зачем же ты сюда зашла, ведь ты все знала…

И я знала. Можно притвориться «хорошей девочкой», которая совсем не понимает, что пошла на огонь, как глупый мотылек. Но! Я тут не мотылек. Это уж точно. Я пошла, потому что знала, что будет дальше. Я этого хотела.

«Хорошая девочка», которой я столько лет прикидывалась, не налезает на все то, что есть во мне на самом деле. Костюмчик треснул и разорвался. В ту проклятую ночь…

— М. Как интересно… — Паша кладет руку мне на живот и вбивает в свое тело так неожиданно, что у меня с губ срывается тихий стон-писк, — Поздравляю, звездочка. Сейчас ты снова будешь ошибаться…

Твою…

Я не успеваю даже подумать про «свою мать», как он поворачивает мою голову и вгрызается своим проклятым поцелуем.

Моментально вспыхиваю.

Это талант, полагаю. Чтобы было вот так… чтобы все отключать. Я поворачиваюсь сама, и я вонзаю пальцы в его волосы, оттягиваю их тоже сама, но не для того, чтобы оттолкнуть. Ведь я сама отвечаю на этот безумный поцелуй, и он мне очень нужен. Как глоток кислорода…

Чашка с кофе летит на пол. Мы этого не замечаем. Стекло не бьется, только нежно-коричневая жижа растекается в сладкую лужицу.

А я уже у стены. Паша продолжает меня целовать. Везде. Шея, ключицы, плечи. Он задирает маячку и спускается ниже. Сжимает грудь. Она в его поцелуях, живот, бедра…

Боже.

У меня закатываются глаза от наслаждения. Я издаю громкий, протяжный стон и выгибаюсь в спине, и когда он встает и быстро подхватывает на руки. О необходимости сопротивляться, я даже не вспоминаю.

Так нельзя? Что такое «нельзя»?..

Мы падаем на диван. Паша поворачивает меня на живот, грубо стаскивает шортики вместе с бельем, а потом выдает звонкий шлепок по ягодицам.

— Ай! — вскрикиваю, он хрипло смеется.

— Ага. Больно. Что поделаешь, да?

Сука…

Еще один шлепок. Я выгибаю спину, прикусываю большой палец, а потом двигаюсь ближе. Пульсация внутри меня сводит с ума. Я опять не могу дышать. Я хочу освободиться и будто бы только он может меня освободить…

Горячий член упирается в меня, а в следующий момент Паша входит на всю длину одним размашистым движением.

— О господи, — выдыхаю еле слышно.

Он усмехается. Ложится сверху, берет лицо за нижнюю челюсть и чуть сжимает горло. Снова подается бедрами в меня, оставляя смазанный поцелуй на щеке и шепот на коже.

— Ошибайся громче. Яна, громче! Я хочу тебя слышать…

И больше нет никаких ограничений.

Сегодня я буду орать.

Я снова ошибалась дважды. Сначала сзади, потом глаза в глаза и губы в губы. Отлипнуть от него безумно сложно. Паша… как глоток свободы, и мне мало…

Мы лежим на его огромном диване. В квартире пусто. Я то и дело бросаю взгляды, чтобы определить наличие женских вещей и того, как низко только что пала из-за собственного эгоизма.

— Хватит осматриваться, — усмехается он, затягивается и выдыхает дым в потолок, — Ее здесь нет и никогда не было.

Я поворачиваю на него голову. Белкин не выглядит расстроенным или печальным. Кажется, что факт отсутствия жены рядом его нисколько не огорчает. Наоборот.

Или я придумываю?..

— Ты очень спокоен, — говорю тихо, забираю у него сигарету и делаю затяжку.

Паша за мной наблюдает.

Я лежу на его руке. И мне очень спокойно и хорошо. А еще… я бы определенно повторила и ошиблась еще раз. Только с ним я могу так… Как будто бы на полную катушку. Как будто бы абсолютно, потому что абсолютно ему верю…

— А каким мне быть? — он издает смешок, — Ты тоже не выглядишь сильно расстроенной.

Жму плечами.

— Я все больше думаю, что уже пережила… его предательство. Просто с опозданием многое расставило на свои места, но ты же знаешь. Иногда до меня туго доходит.

— Ты себе льстишь.

Усмехаюсь и перевожу на него взгляд, а потом подношу сигарету к губам. Паша затягивается из моих рук, снова выдыхает дым. Делает колечко. Я смеюсь. Это единственное, что мне нравилось в его курении — дурацкие колечки.

Тыкаю в середину, и оно тает…

Вздыхаю.

— Это случилось не сейчас.

— А когда?

— Семь лет назад.

Паша удивленно и резко переводит на меня взгляд.

— Сколько лет назад?!

— Ну… да. Вот так.

— И ты… до сих пор замужем?

— Решила сохранить семью.

— Видимо, не получилось.

— Он увидел ее мельком, и снова началось.

— Пиздец, Яна.

Это точно. Самое верное определение…

Белкин садится, трет глаза, а потом встает и с голой задницей следует до кухни. Я переворачиваюсь набок и наблюдаю…

Хорош же, черт. Ну, хорош! У меня не было ни единого шанса…

Сигарета падает в кружку.

Он достает из холодильника кока-колу, делает глоток прямо из бутылки и все это время пристально на меня смотрит. Так пристально, что появляется какая-то необходимость объясниться.

— Я хотела уйти, но Соня была маленькой. Мне показалось, что она достойна попытки все сохранить.

Паша кивает.

— У тебя потрясающая дочь.

— Я знаю… — отвечаю тихо, потом издаю смешок и снова переворачиваюсь на спину.

Смотрю в потолок. Там есть ответы? Нет, по сути своей. Они есть только во мне самой, и рядом с ним… мне проще их найти.

— Я думаю… что была не готова тогда, — сознаюсь тихо, — Вообще. Мне было проще пойти на компромисс с самой собой. Я ведь так хотела идеальную семью, а потерять ее? Казалось чем-то ужасным. Неприемлемым. И… вот так.

— Что сейчас?

— А что сейчас? Я же здесь. Мы оба знаем, что это означает.

Повисает тишина, ведь я говорю правду. Если бы я не поставила точку для себя, меня бы здесь не было.

Поворачиваюсь снова набок, подпираю рукой голову и улыбаюсь.

— Что с тобой?

Паша усмехается и жмет плечами.

— А что со мной?

— Ты ненавидел брак. Ты считал его самым дерьмовым решением из всех. Неужели она настолько тебя покорила?

Снова тишина. Белкин опять пристально смотрит мне в глаза, делает шаг, делает глоток. Все это время пытает. Я не могу разгадать этот взгляд. Или могу? Но почему-то боюсь? Понять не получается…

— История стара, как мир, — выдает низко, — Она залетела, а мне пришло время остепениться. Вот и показалось, что, возможно, это не такая уж херовая идея.

— А как же любовь?

— По венам кровь.

Тихо смеюсь. Еще один прикол из нашей юности, когда мы «сочиняли» стихи, но получилось откровенно плохо. Как сейчас помню…

Слезки катятся из глаз…

И нету больше слова «нас»….*

Плюсом к каждой строчке всегда шло безумное количество драматичных точек. Для усиления эффекта боли и разочарования, которой мы, конечно же, тогда не знали. Нам было лет по двенадцать, наверноо. О чем мы тут вообще говорим?

— И что же ты здесь делаешь? — спрашиваю с улыбкой.

Мне правда интересно. Может быть, для себя разобраться окончательно и найти определенные подтверждения, чтобы потом не колупать себе душу, а не допустила ли я ошибку? А может быть, мне нужно что-то другое... Ведь я знаю: он не из тех, кто станет изменять. Это не про него. Я всегда видела в нем безграничную преданность и верность. Может быть, я в нее когда-то и…

— Я никогда ее не любил, — тихо признается он, продолжая держать меня взглядом, — Пришло время признать, что я допустил ошибку. Ничего не получилось. Мы разводимся.

Вскидываю брови.

Паша отбрасывает бутылку в сторону и идет ко мне. От его взгляда и уверенности внутри снова срабатывает мой личный счетчик Гейгера.

Пи-пи-пи… ПИПИПИПИ!!!

Чем он ближе, тем меня сильнее колошматит. Медленно сажусь, ведомая какими-то инстинктами. Паша останавливается напротив. Его член уже наполовину готов снова повести меня по тому-самому-пути обратного сопротивления.

Я снова ошибусь. И это случится не один раз — мы оба это знаем.

Я снова это сделаю… потому что я хочу. Я так дико хочу быть свободной, и только он способен подарить мне эту свободу.

Слегка улыбаюсь и двигаюсь ближе. Паша замирает. Я беру его член в руку и пару раз двигаю ей, а потом поднимаю глаза.

Я снова ошибусь, и это будет феерично. Мне сейчас плевать. Полагаю, когда ты прикасаешься к страсти, тебе всегда плевать. Ты идешь до конца.

Облизываю нижнюю губу, он тихо выдыхает. Вздрагивает, когда я провожу большим пальцем по его головке.

— Открой рот, — шепчет на выдохе.

И я подчиняюсь.

Когда-то давно Дан клялся мне, что у него не было орального секса с его ржавой сучкой. Я не знаю, поверила ли я. Скорее просто притворилась и запретила себе думать, но сейчас я собираюсь перейти эту черту, потому что знаю. Я никогда не вернусь. Мой брак закончен, и я свободный человек, который хочет перейти все границы, какие только можно перейти.

Паша сам направляет свой член в меня, а когда я принимаю его, откидывает голову назад и издает утробный стон.

Как же он прекрасен…

И нет сейчас ни одной мысли о Дане. Я делаю это не ради сатисфакции. Внезапно осознаю, что и не ради мести. Я делаю это, потому что хочу, ведь с каждым мгновением, пока он рядом, все то, что было утрамбовано внутри меня… оно ширится, множится и рвется наружу.

С ним я становлюсь настоящей.

Я расправляю свои крылья, которые сама загнала под пяту дикого самоконтроля, а я так устала себя контролировать…

— Я хочу тебя, — шепчу, Паша резко опускает на меня глаза.

Они у него затуманены диким желанием, и как же это льстит. На меня так никогда не смотрели… чтобы вот так! Так! Ни разу… будто я — особенная, единственная. Та-самая-женщина…

Боже…

Сердце замирает.

А Паша медленно наклоняется, целует меня страстно и нежно одновременно. Плавно укладывает меня на диван.

Вес его тела — великолепен. И все, что здесь происходит — оно великолепно. Соткано из настоящего. Прошито золотой нитью меня самой…

Ощущать его в себе так правильно…

— Сильнее, — прошу тихо.

Паша прикусывает мое плечо и ускоряется. Я чувствую, как подступает волна эйфории, которая возможна только с ним. Господи, только с ним…

Ведь я доверяю ему. Я не строю стен вокруг себя, чтобы защититься. Мне не от кого защищаться. Паша никогда меня не обидит, он не разобьет мое сердце. Не так как разбил Дан. Играюче, бездумно, эгоистично. Нет...Если бы моим мужем был Паша, я бы не оказалась в такой ситуации. Мне это просто известно. Он бы со мной так не поступил...

Почему же ты не оказался моим мужем?

Слезы подступают к глазам. Я прикусываю губу, вонзаюсь ногтями ему в спину и распадаюсь на части. Притом физически и ментально, ведь в миг перед тем, как дойти до пика, я снова спрашиваю себя: почему ты меня отпустил? Ведь у нас было столько всего настоящего...оно способно было преодолеть двадцать лет, но не выдержало проверки того утра.

Ты просто меня отпустил. Почему ты это сделал?!..