Возлюбленная короля

Глава 41

Долго. Слишком долго я сидела на холодной каменной скамье в саду, терпеливо дожидаясь Эдуарда, нежно укачивая на руках Лиззи. Малышка начинала капризничать, недовольно морщила крохотный лобик и тянула свои маленькие ручки ко мне, словно моля о ласке и внимании. И я бы с радостью стала озорно подкидывать ее вверх, если бы мои руки так предательски не дрожали от волнения и тревоги.

— Анна, присмотри за Лиззи. Кажется, ее пора покормить, — произнесла я, передавая дочь в надежные руки кормилицы.

Это было самое отвратительное, самое унизительное правило! Я не могла кормить своего собственного ребенка! Агата могла, а королева уже нет! Словно этот титул отнимал у меня не только свободу, но и саму суть материнства.

“Ваша грудь, миледи, станет некрасивой”, — твердили мне придворные дамы, заботясь о моей красоте, а не о благополучии моей дочери.

“Ваше молоко, миледи, может быть нечистым”, — вторили им лекари, словно подозревая меня в тяжком грехе.

“У принцессы будут хорошие кормилицы, на молоке которых уже выросли розовощекие детки. Вы ведь не хотите, чтобы принцесса голодала, миледи?” — убеждали меня советники, играя на моих материнских чувствах.

И я бы обязательно не стала слушать всех этих лицемерных женщин, не пошла бы на поводу у этих нелепых предрассудков, если бы не один факт, который мне однажды, доверительно сообщила Жакетта: пока я кормлю ребенка грудью, я не могу снова зачать. А Эдуарду нужен был наследник, чтобы укрепить его власть и обеспечить будущее нашей династии.

С тяжелым сердцем, я передала Лиззи Анне и уверенным шагом направилась в дом. И если на улице царила обманчивая тишина и спокойствие, то внутри дворца происходил настоящий хаос, сущий ад. Казалось, что все сошли с ума, потеряв голову от волнения и страха!

Дворец был полон людей. Я даже представить себе не могла, что в многочисленных комнатах этого замка, словно тараканы в темном углу, пряталось столько мужчин в богатых, расшитых золотом и серебром одеяниях. Лорды и сэры приходили и уходили из нашего дома, который был одновременно и жилищем, и рабочим местом моего супруга. Я просто физически не могла всех их сосчитать и тем более запомнить в лицо. Эдуард же, в отличие от меня, каждого знал не просто по имени, он мог за несколько секунд вспомнить родословную каждого, размер содержания, которое платила ему корона, размер налогов, которые они должны были платить короне, и даже сколько каждый из них задолжал казне. И это меня, мягко сказать, поражало. Я не переставала удивляться талантам моего супруга, его выдающейся памяти и острому уму. А он говорил, что это лишь рабочая рутина, от которой ему было никуда не сбежать, тяжелый груз, который он вынужден нести на своих плечах...

Большой тронный зал был переполнен народом, словно на ярмарке. Все были настолько поглощены тем, что там происходило, что никто даже не обратил на меня внимания, хоть я и была единственной женщиной в этой толпе.

Я услышала разъяренные крики мужчин, которые отчаянно пытались что-то доказать друг другу, яростно жестикулируя и брызжа слюной. Они спорили так громко, так ожесточенно, что их голоса можно было услышать еще в холле.

— Стефан, что там происходит? — шепнула я мужчине, который, словно ужаленный, выбежал из зала, держась за голову.

— Джордж пленил короля Генриха и теперь он молит о королевском прощении у Вашего мужа, — выпалил он, задыхаясь от волнения.

Мне показалось, что в этот момент я могла упасть в обморок, только от осознания ужаса всего происходящего, от масштаба разворачивающейся трагедии.

— Эдуард… Он ведь не простит его?

Стефан промолчала в ответ, а у меня от страха сердце упало в пятки.

— Ричард настаивает на казни Генриха, — задумчиво произнес он, запустив в свои пшеничные волосы пальцы. Постарался пригладил их назад, но лишь сильнее взлохматил их.

— А Эдуард?

— Он хочет честного суда над ним.

У меня дыхание перехватило от секундного ужаса, и я очень резко развернулась в сторону большого зала. Мне нужно было увидеть все своими глазами!

— Вам нельзя туда, миледи! Женщины должны оставаться на своих местах, которые для них выделил наш Небесный Повелитель! Особенно в таких тяжелых ситуациях! — поймал меня за локоть Стефан. — Сейчас Вам лучше сидеть тихо, прикусив язычок и как можно крепче держать в своих руках Вашу новорожденную дочь!

— Лиззи в опасности? — задала я вопрос, который стал навязчивой мыслью сидеть у меня в голове с того момента как Джордж переступил порог этого дома.

— Мы все сейчас в опасности, — хриплым голосом ответил мне Стефан. — Неопределенность — самая большая опасность. Палата лордов раскололась на два лагеря. Один поддерживают Ричарда, другие Эдуарда. И все пришли к единому мнению лишь в одном вопросе — Джордж теперь герой. А как по мне, так его героизм не изменил того, что он был и остается мерзавцем! И он погубит нас!

— Ты сказал свое мнение Эдуарду? — спросила я у Стефана, который от переполняющей его злости три раза ударил кулаком в каменную стену.

— Да, миледи. Я не верю Джорджу. И если у этих людей память отшибло, то я помню, что он сделал с Вами!

И тут, толпа мужчин, облаченных в роскошные одеяния, свидетельствующие об их высоком положении при дворе Эдуарда, стала расступаться, освобождая проход. И из зала, гордо вскинув голову, вышел Джордж. Слишком широко он улыбался для человека, осужденного за предательство! Это была дьявольская, торжествующая улыбка, от которой по спине пробежал холодок ужаса.

— Ах, миледи! — воскликнул он приторно-сладким голосом, заметив меня в толпе.

Джордж картинно приложил правую руку к тому месту, где у него должно было находиться сердце, и склонился передо мной в низком, лицемерном поклоне.

Но я-то знала, что сердца у этого мужчины не было, что в его груди вместо него был камень.

Я ожидала увидеть его истощенным, с впадинами в щеках и землистым цветом лица, как это было характерно для арестантов, томящихся в сырых темницах. Но… нет! За время заключения он ничуть не изменился, словно тюремные стены были для него не клеткой, а спасительным укрытием. Я бы даже сказала, похорошел! На его лице играл легкий румянец, в глазах сиял победный огонек. Никак у арестанта, а как у триумфатор, вернувшийся с поля боя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Что Вы здесь делаете? — прошипела я сквозь зубы, стараясь сохранить самообладание.

— Исправляю Ваши ошибки, миледи, — спокойным, уверенным голосом ответил он мне. — У Вас ведь девочка, не так ли?

Тишина. В зале в одно мгновение воцарилась мертвая тишина. Все, как по команде, замолчали и уставились на меня, прожигая взглядом, словно я совершила тяжкое преступление. Джордж отвесил мне пощечину прямо на глазах у всего двора, напоминая о моей "несостоятельности", о том, что я не смогла подарить Эдуарду наследника. И мои щеки мгновенно запылали от этого мощного, унизительного удара.

— Кто еще поможет нашему королю укрепить власть, если не его лучший друг? — прозвучал его бархатный голос, наполненный скрытой угрозой.

Мышцы на его лице напряглись, улыбка мгновенно исчезла с тонких, хищными губ, и волчий оскал занял место наигранного добродушия на его лице. Он обнажил свою истинную сущность, показал свое истинное лицо. И я увидела перед собой не друга, а злейшего врага, готового на все ради достижения своей цели.

Джордж сделал два уверенных шага ко мне, сокращая между нами и без того малое расстояние, и указательным пальцем заботливо заправил за ухо прядь волос, которая прикрывала мой лоб. Он был слишком близко ко мне, настолько близко, что я почувствовала себя безвинным кроликом, которым собирались отобедать лишь потому, что он от природы был слаб и ничего не мог изменить. Он был рожден для того, чтобы им отобедали хищники.

Подушечка его пальца скользнула по тому самому месту на лбу, где красовался позорный шрам, который до сих пор болезненно, нестерпимо пульсировал по ночам, когда я снова и снова в своих кошмарных снах возвращалась в тот страшный день, на ту площадь, к тому позорному столбу. Дыхание так сильно участилось, что я подумала, что вот-вот потеряю сознание, упаду в обморок от страха и унижения.

Джордж заметил мою реакцию, мое состояние, и по его довольной, самодовольной ухмылке было несложно догадаться, что она ему пришлась по душе, что он наслаждается моей болью и страхом. Он торжествовал, увидя мою слабость.

— А шрам все-таки остался, — шепнул он мне на ухо и от этого мерзкого дыхания меня чуть не вывернуло прямо ему на сапоги. — Рубец на коже можно прикрыть, но вот шрам на душе уже не получится. Шрамы на душе всегда заживают сложнее. Скажите, тот что я нанес Вам все еще кровоточит?

Я была на грани того, чтобы разрыдаться в голос прямо перед всеми этими людьми. Джордж обладал особым даром — он умел искусно оскорблять людей. Так искусно, что его слова надолго оседали глубоко в душе и начинали уже калечить не только душу, но и тело. Как чёртова заноза, которая зашла слишком глубоко!

— Не отвечайте, миледи, — еле слышно добавил он. — Я и так знаю ответ.