Возлюбленная короля

Глава 46

Почти год я жила в аббатстве, которое за это время так и не смогло стать настоящим домом для меня. Все в этом месте казалось чуждым, холодным и безжизненным. Начиная от строгого, удушающего распорядка дня, где каждый шаг был выверен, и заканчивая тем, что я снова — снова! — была лишена свободы, пусть и под видом благочестивой обители.

Моя кожа на шее покрылась мелкими, болезненными красными точками. От меня больше не пахло свежесрезанными цветами, которыми я так любила украшать наши покои — мои руки теперь источали резкий, приторный запах масла мирры, которым монахини щедро натирали меня, надеясь вылечить мои душевные раны. Лицо исхудало, щеки запали, а глаза провалились от горя, от постоянных слез и бессонных ночей.

Сырость, пронизывающая аббатство насквозь, скудное, безвкусное питание, жесткие кровати, от которых на моем теле появились синяки и ссадины, и даже укусы клопов, которые я расчесывала до кровавых ссадин, пытаясь хоть чем-то отвлечься от душевной боли — все это я могла перетерпеть, стиснув зубы. Меня истощало нечто иное, нечто гораздо более страшное — я не могла писать ему и не получала никаких писем от него. Ни единого слова, ни одной строчки, ни единой весточки за столько мучительно долгое время! Я тихо умирала без него, как цветок без солнца, как птица без неба…

Одной ночью, когда луна пробилась сквозь узкое окно моей кельи, ко мне вдруг пришло отчетливое, обжигающее осознавание. Если мой муж больше не мог сражаться за себя, значит теперь пришло мое время защитить его! Мой долг, как его жены, как будущей матери его наследника — вернуть ему его трон.

И я стала писать письма. Каждый день, урывками, между молитвами, я исписывала десятки бумажных прямоугольников, обращаясь к лордам и знатным землевладельцам, призывая их к милосердию и справедливости. Я писала им, что я жду ребенка, что ношу под сердцем наследника Эдуарда, его сына! И что этот сын — истинный наследник престола, который должен быть защищен. Я умоляла их одуматься, вспомнить о своей клятве верности, о чести и долге.

Кто-то высылал мне ответ, короткий и формальный, с пожеланиями легких родов, не выражая никакой поддержки. Кто-то просто игнорировал мои мольбы, храня молчание. Но я утешала себя мыслью о том, что они видели мое письмо, что мои слова проникли в их сердца и в их головах появилось хоть малейшее сомнение, хоть намек на раскаяние.

После несчитанного количества отправленных мною писем, кожа на пальцах моей правой руки, которой я исписывала десятки листов, покрылась черными пятнами от чернил. Пигмент въелся в мою кожу, как напоминание о том, что я не сдавалась, что боролась до последнего, даже тогда, когда казалось бы, не было никакого выхода, никакой надежды…

И только Стефан лишь изредка навещал нас, появляясь в аббатстве, словно призрак. Он приносил мне и Лиззи необходимые вещи, скудную еду, забирал мои письма, которые я прятала, и радовал Лиззи новой, искусно вырезанной из дерева, фигуркой лошади. Но я ждала от него не еду и даже не новое платье, хоть в старое уже и перестал умещаться мой хорошо округлившийся живот. Я ждала хоть какие-то вести о своем супруге, хоть малейший намек. О своем Эдуарде. Но Стефан всегда отвечал слишком скупо. Он произносил всего два слова, которые были для меня дороже золота и драгоценных камней:

— Он жив.

А большего мне и не нужно было. Пока билось его сердце, пока он дышал, билось и мое…

И вот, одним морозным февральским утром, когда ледяной ветер, казалось, пронизывал до костей, словно предвещая что-то недоброе, на свет появился наш сын. Он родился легко и быстро, словно уже с рождения понимал, что его мать и так испытала слишком много боли и страданий, и не хотел причинять ей больше мучений.

Когда я впервые взяла его на руки, крошечного и беззащитного, я почувствовала, как в мое измученное сердце вернулось тепло, надежда и любовь. В его невинных глазах, смотрящих на меня с доверием и любовью, я увидела отражение Эдуарда, своего мужа, своего короля.

Имя своему сыну я выбрала сама, несмотря на все уговоры монахинь. Они настаивали на том, чтобы мальчик был окрещен именем святого, в памятный день которого он появился на свет, но я была непреклонна и неумолима. Я назвала его Эдуардом. В честь его бесстрашного отца. И он действительно был маленькой копией своего отца: те же пшеничные волосы, те же невероятные глаза, полные жизни и любви…

За время, проведенное в этом небольшом, скромном аббатстве, располагавшемся на берегу реки Лейр, я, как ни странно, истинно поверила в Бога. Каждый день, утром и вечером, я преклоняла колени у алтаря и молилась о том, чтобы он вернул мне мое счастье, чтобы вернул мне моего Эдуарда, чтобы спас его от врагов и предателей. А еще, чтобы моих невинных детей уберёг от зла и цепких рук Джорджа, этого лицемерного змея, который мечтал занять трон моего мужа и лишить моих детей их законного наследства.

"Святая Мария, Матерь Божья, моли Бога о нас…", — шептала я, перебирая четки.

Моя маленькая Лиззи, моя нежная, впечатлительная девочка, вставала на колени рядом со мной, сцепляла свои маленькие пальчики в замок и, прикрыв глазки, что-то невнятно бормотала себе под нос, подражая мне. И в этот момент я просила еще об одном — чтобы мои дети снова смогли увидеть своего отца, чтобы он смог подержать на руках своего сына, чтобы Лиззи вновь почувствовала его сильные, любящие объятия.

Я верила, всем сердцем верила, что наши молитвы обязательно будут услышаны… Рано или поздно, но справедливость восторжествует, добро победит зло, и моя семья вновь будет вместе.

Но пока я молилась и надеялась, мир вокруг меня рушился.

За несколько недель до того, как Лиззи должно было исполниться полтора года, Джордж собственноручно возложил корону на голову Ричарда в том же самом аббатстве, где когда-то нас обвенчали с Эдуардом. И через несколько дней было объявлено о его помолвке с вдовой Джона Грея, той самой хорошенькой, но расчетливой сестрой Джорджа, Марией. Они пировали на костях, празднуя свою победу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Парламент предал своего короля. Нас предали те люди, которые мило улыбались мне и желали долго правления Эдуарду. С легкой подачи Джорджа и Ричарда они нарекли меня ведьмой. Эти мужчины уверили парламент в том, что Эдуард был околдован мною и лорды быстренько аннулировали наш брак, и все наши дети стали бастардами, не имеющими никаких прав на корону.

А меня это даже не расстроило, скорее порадовало! И теперь всё, что мне нужно было — вернуть себе своего супруга. Пусть уже и не короля этих земель, но короля моего сердца.

Время тянулось медленно, мучительно, словно река, скованная льдом. День сменялся ночью, ночь — днем, но ничто не приносило облегчения. Мои дети были прекрасными ангелами, невинными и чистыми, но я не испытывала ни малейшей радости от материнства.

Я стала бояться рассвета, ведь каждый новый день был лишь повторением предыдущего, еще одним днем без него. Без моего Эдуарда. Но больше я боялась тех дней, когда нас проведывал Стефан. В его глазах я видела отблеск тревоги и отчаяния, которые он тщательно пытался скрыть. Ведь я понимала, что двум королям нет места в одном королевстве, и один из них должен будет умереть. Это было лишь дело времени…

Одним холодным, ничем не отличающимся от других, зимним утром, когда серый свет едва проникал сквозь узкие окна, в мою небольшую комнату, где помещались лишь две кровати, письменный стол и стул, распахнулась дверь, и ворвался запыхавшийся, взволнованный Стефан.

— Они едут сюда! — выкрикнул он, едва отдышавшись. — Люди Джорджа уже скачут сюда. Его сестра Мария понесла от короля Ричарда, и им нужен Ваш сын, миледи.

Его слова, словно ледяной ветер, пронзили меня насквозь.

— Мой сын? Но зачем? Он больше не наследник!

— Как бы его ни окрестили на бумаге, как бы его ни лишили титулов, он — сын плененного короля. Если Мария родит дочь, то весть о том, что у Эдуарда есть сын, разнесется по домам быстрее, чем вам может показаться. И люди поймут, что их обдурили. Они восстанут, они выйдут уже не за Эдуардом, а за Вашим сыном. Но если Ваш сын будет мертв… никто за ним уже не пойдет. Никто не вспомнит об Эдуарде.

Его слова, словно удар кинжала, заставили мое сердце остановиться. Я обернулась на маленький комочек, который сладко посапывал рядом со своей сестрой, и страх, ледяной, парализующий страх, сковал мое тело.

Лиззи, моя добрая девочка, так мило прижимала маленького Эдуарда к своему еще хрупкому тельцу, что мое горло сковал ком, а слезы застилили глаза. Я хотела лишь одного — разрыдаться, закричать от боли и отчаяния, но даже этого я сделать не могла. Иначе бы мои крики нарушили крепкий сон детей, разбудили их и напугали.

— Ему всего несколько месяцев… — прошептала я, тяжело выдыхая, обессиленно уткнувшись лбом в плечо единственного человека в этом мире, которому было не наплевать на меня и мою семью. — Он этого не сделает. Ричард этого не сделает. Он не посмеет поднять руку на невинного ребенка.

— Миледи, прошу Вас, прислушайтесь ко мне! Вам нужно бежать, — ответил Стефан, и я впервые услышала, как задрожал его голос, как выдал его страх, который он так тщательно скрывал. — Собирайте своих детей, миледи. Я успел их обойти, но у нас мало времени. Они скоро будут здесь.

Я кивнула ему в ответ, не находя в себе сил произнести ни слова. Стефан стал быстро скидывать наши немногочисленные вещи в большой холщовый мешок из грубой ткани.

— Вам нужно защитить своих детей! — напомнил он мне о том, о чем просил меня Эдуард в свой последний день. О том, что я должна сделать все возможное, чтобы наши дети остались живы.

— Но зачем? Зачем мой Эдуард им?

— У Эдуарда не должно быть наследника! Именно этим и переубедил Ричард парламент, когда призывал возложить на его голову корону. Он обещал им, что не будет претендентов на трон, что власть останется только в его руках.

— Эдуард сказал, что они не посмеют войти в аббатство! Это священное место! Здесь Божий дом, и они не осмелятся осквернить его своим присутствием.

— Вы действительно верите, что фреска с изображением сына Божьего сможет остановить их? Вы думаете, что их тронут ваши молитвы?

Нет… у этих мужчин не было ничего человеческого, кроме физической оболочки. Они были одержимы жаждой власти и готовы были пойти на все!

— Быстрее, миледи! — поторопил меня Стефан, взяв на руки Лиззи. — Я дал слово, что с Вашей головы и с головы Ваших детей не слетит ни один волосок, и я сдержу данное мной обещание королю! Я не позволю им причинить вам вред.

Я взяла на руки крепко спящего Эдуарда, замотала этот мило сопящий комочек в теплый шерстяной платок, стараясь не разбудить его. И крепко прижала его к своей груди, чувствуя его тепло, его сердцебиение.

Если в этой истории кто-то должен был понести наказание за мои ошибки и деяния, то уж точно не Лиззи с Эдуардом. Они не заслуживали страданий. Они заслуживали счастья, мира и спокойствия.

— Нам нужно найти место, где бы вы могли спрятаться, — сказал мне Стефан, аккуратно приоткрыв дверь и выглянув в коридор. — Место, где они не смогут нас найти.

А я знала лишь одно место, где я могла сохранить жизнь своим детям.