Встречное пари

Глава 10. Александр

Фальшь. Она витает в воздухе дорогого ресторана, смешиваясь с ароматами трюфелей и выдержанного виски. Я сижу за столом с тремя партнёрами. Они говорят о новых лимитах, о тендерах, о перспективах рынка. Их слова — отполированные, пустые скорлупки. Они кивают, улыбаются, их жёны — прекрасные манекены в бриллиантах — тихо перешёптываются о чём-то своём. Я отвечаю, шучу, подписываю предварительное соглашение. Всё идёт по плану. И мне невыносимо скучно.

Мозг, отключившись от бессмысленной болтовни, упрямо возвращается к одному образу. К её лицу сегодня в кабинете Игоря. К её спокойному, без эмоций, заявлению: «Мой муж, к сожалению, не считает детские тренировки значимыми событиями…»

Дикость. Чистейшей воды. Я не могу отогнать эту мысль. Как можно НЕ считать? Ребёнок — это продолжение тебя. Твоя кровь, твои амбиции, твоё будущее. Моя Алиса… мы с её матерью разорвали друг друга в клочья, но я никогда, ни на секунду не ставил под сомнение её важность. Я боролся. Да, проиграл, но боролся. А этот… этот Полянский, судя по её словам, просто отмахнулся. Как от назойливой мухи.

Это вызывает во мне не просто недоумение. Это вызывает презрение. И странное, почти болезненное чувство… чего? Не защиты. Нет. Но что-то близкое к тому. Она, с её стальными нервами и остроумием, оказалась заперта в клетке с человеком, который даже не понимает ценности того, что у него есть.

Ужин заканчивается. Прощания, пустые обещания «созвониться». Я сажусь в машину, но ехать домой — в эту тихую, роскошную пустоту — нет сил. Вспоминаю, что оставил в офисе папку с черновиками нового контракта. Предлог. Мне нужен предлог.

Офис «Apex Grand» ночью — другое место. Мёртвое, погружённое в синеватый свет аварийных ламп и зелёные огоньки дежурной техники. Мои шаги гулко отдаются в пустом коридоре. Я иду к своему кабинету, но взгляд сам цепляется за узкую полоску света, бьющую из-под двери в соседний кабинет.

Я останавливаюсь. Разум говорит — взять документы и уехать. Ноги не слушаются. Я тихо нажимаю на ручку. Дверь не заперта.

Она спит.

Сидит за столом, склонив голову на сложенные руки. Рядом — стопка исправленных отчётов, аккуратно перевязанная резинкой. И… детский рисунок. Яркими, кричащими фломастерами: солнце, улыбающаяся мама (узнаю её причёску) и надпись корявым почерком: «МАМЕ НА РАБОТУ». Рисунок приколот к монитору, как знамя.

Я стою в дверях и смотрю. На её расслабленное, беззащитное лицо. Тени под глазами кажутся ещё глубже в тусклом свете настольной лампы. На губах — ни намёка на её обычную колкую усмешку. Она выглядит уставшей. По-настоящему. Не от одного дня, а от всей этой своей двойной жизни, которую она пытается удержать на плаву.

Жалости нет. Жалость — для слабых. Что поднимается во мне — так это осознание её уязвимости. И это осознание бьёт по мне с неожиданной силой. Она, эта острая на язык, непробиваемая Полянская, которая посмела шутить про гравитационные поля, — здесь, сломавшись от усталости, под дурацким детским рисунком.

И тут же, следом, просыпается другой инстинкт. Глубокий, первобытный, тот самый, что заставляет хищника помечать территорию. Это здесь, под моей рукой. В моём логове. Это, в каком-то извращённом смысле, моё. Не в смысле собственности над человеком. А в смысле ответственности. Вызова. Она — проблема, которую я позволил Игорю создать, и теперь она здесь, на моей территории, в таком виде.

Я не думаю. Действую на автомате. Снимаю пиджак и набрасываю ей на плечи. Действие тяжёлое, неловкое. Я не умею этого делать. Не умею заботиться. Пиджак слишком велик для неё, он почти полностью накрывает её верхнюю часть тела, как одеяло. Пахнет мной — древесным одеколоном, сигаретным дымом, холодным воздухом с улицы. Он перебьёт её домашний, молочный запах. Хорошо.

Стою ещё секунду, наблюдая, как её дыхание остаётся ровным. Потом разворачиваюсь и ухожу. Быстро. Будто совершил что-то постыдное.

Всю дорогу домой в голове стучит одна мысль: зачем? Не было в этом ни капли практического смысла. Никакой выгоды. Только этот тупой, животный порыв: накрыть, пометить, защитить (от кого? от чего?).

Утром я прихожу в офис раньше обычного. Не признаваясь себе, зачем. На стуле за моим столом аккуратно, по-военному чётко, сложен мой пиджак. На нём лежит белый листок, оторванный от блокнота.

Подхожу. Читаю.

«Спасибо. Не простудитесь. М.П.»

Вот. Всё.

Ни одного лишнего слова. Ни намёка на смущение, на личную благодарность. Ни одного смайлика, которым бы сейчас засоряли сообщения все эти Эллочки. Просто констатация факта: спасибо за предмет одежды. И деловая забота: не простудитесь. Подпись — инициалами. Как в официальной переписке.

Бешенство подкатывает к горлу внезапно и яростно. Она… она что, посмела? Она взяла мой жест — пусть дурацкий, инстинктивный, но всё-таки ЖЕСТ — и превратила его в формальность! Она аккуратно сложила пиджак, как вещь, взятую на прокат, и вернула с холодной, вежливой запиской. Она не пришла сама. Не заглянула в глаза. Не пробормотала что-то, по чему я мог бы понять, что она чувствует. Смущение? Благодарность? Раздражение?

Нет. Она просто… отметилась. И отдалилась. Вернула границы на место. Даже здесь, в этом мелком инциденте, она выиграла. Она сохранила своё достоинство и независимость. А я остался с пиджаком в руках и чувством, будто меня обыграли в какую-то странную, необъявленную игру.

Я сминаю записку в кулаке и швыряю её в урну. Пиджак вешаю на спинку стула. Он теперь пахнет ею. Её шампунем. Её усталостью. Этим дурацким детским рисунком.

«Не простудитесь». Чёрт побери.

Я сажусь в кресло, смотрю на дверь. Она сегодня будет здесь. И я не знаю, чего жду больше — новых колкостей, или того, чтобы она хоть как-то отреагировала на прошлую ночь. Но она не отреагирует. Я это уже понял. Она — не из тех.

И это, чёрт возьми, бесит больше всего. Потому что это значит, что её невозможно купить, запугать или облагодетельствовать. С ней можно только одно — играть на равных. А я к такому не привык.