Встречное пари

Глава 47. Александр

Вечер. Я задерживаюсь в кабинете. Не потому, что много работы — её как раз разгребли, во многом благодаря её невероятной, пугающей эффективности. А потому, что не хочу уезжать. Отсюда, из-за этого стола, видно окна её квартиры в доме напротив. Не все, конечно. Но угол гостиной, кусочек кухни. Она не знает, что я это вижу. Или знает?

Сегодня она ушла вовремя, сказав, что дети вернутся от отца. Я кивнул, стараясь, чтобы на лице не было ничего, кроме делового одобрения. «Конечно. Увидимся завтра». Как будто она просто коллега. Как будто между нами не было этого танца, этих взглядов, этого электричества, которое щёлкает теперь каждый раз, когда она входит в кабинет.

Я сижу в темноте, потушив основной свет, и смотрю в окно. Пью виски. Один.

К ее подъезду подъезжает внедорожник. Неплохой, но без изюминки. Как и его владелец. Полянский. Он выходит, обходит машину, открывает дверь. Сначала выскакивает мальчишка — Саша. Потом он помогает вылезти Насте. Он что-то говорит им, они кивают. Потом он тянется, будто хочет обнять их, но они уже бегут к подъезду. Он стоит с минуту, смотрит им вслед, затем садится в машину и уезжает.

Ревность — это гадкое, едкое чувство. Оно не благородное, не страстное. Оно — как изжога. Подступает внезапно и обжигает изнутри. Он видел их. Говорил с ними. Касался их. Он имеет на это право. Отец. Это слово грузом падает в сознание, заставляя стиснуть зубы.

А если… если она к нему вернётся? Ради детей. Ради привычного. Она же рациональна, прагматична. А что я? Я — работодатель. Назойливый ухажёр, который ещё и пари на неё заключил. Чёрт. Чёрт!

Мысль невыносима. Я не могу просто сидеть здесь и смотреть, как в её окнах зажигается свет. Надо действовать. Заявить о себе. Напомнить ей, что я здесь. Что я… что?

Нужен предлог. Без предлога она сразу раскусит. Она всё предугадывает в последнее время, эта женщина с глазами-леденцами, которые то тают, то снова покрываются инеем.

Я хватаю сейфовую папку, сую в неё наугад пачку документов по будущим поставкам. Идеально. Срочные поправки, нужно обсудить до завтра. Бред, конечно. Но сойдёт.

Дорога через дорогу занимает три минуты. Я звоню в домофон. Её голос, чуть уставший:

— Да?

— Это Горностаев. Извини за вторжение. Есть срочные правки по контракту с эмиратами. Нужно обсудить сейчас, завтра утром уже будет поздно вносить.

Пауза. Слишком долгая.

— Сейчас дети умываются и готовятся ко сну… — начинает она.

— Я на пять минут. Просто передам и поясню. Или выйдешь в подъезд? — настаиваю я. Слышу, как она вздыхает.

— Ладно. Поднимайся.

Победа. Маленькая, но победа. Лифт везёт меня на её этаж. Я проверяю отражение в полированных стенах. Вид — собранный, деловой, только в глазах, возможно, горит что-то лишнее.

Она открывает дверь. В домашних штанах и просторной футболке. Волосы собраны в беспорядочный хвостик. Без макияжа. Она выглядит… настоящей. Уютной. Такой, какой я её никогда не видел. И от этого хочется ещё больше.

— Проходи, — говорит она, пропуская меня. — Только тише, дети почти спят.

Квартира пахнет детским гелем для душа, пастой и чем-то домашним, вкусным. Игрушки аккуратной кучей в углу. Уютный бардак, который почему-то бьёт по мне сильнее, чем любой интерьерный шик.

— Извини за беспокойство, — говорю я, понижая голос и протягивая папку. — Вот здесь, на третьей странице, пункт о форс-мажоре…

Она берёт папку, листает. Стоим в тесном коридорчике. Я намеренно стою близко, нарушая её личное пространство. Она должна чувствовать моё присутствие. Моё тепло.

— Я всё посмотрю, — говорит она, поднимая на меня глаза. В них — лёгкая усталость и… насмешка? — Завтра с утра всё исправлю и отдам.

— Можно я пока чашку кофе? — выпаливаю я. Голос звучит грубее, чем хотелось. — Или чаю. Горло пересохло.

— Кофе? Сейчас? — она поднимает бровь. — Саша, дети спят. Кофемолка орет, как реактивный двигатель.

— Тогда просто воды, — не сдаюсь я, делая шаг вперёд, будто направляясь на кухню. Она мягко, но недвусмысленно ставит руку мне на грудь, останавливая.

— Саш. Спасибо, что принёс. Я всё изучу. — Её пальцы через тонкую ткань свитера обжигают кожу. Она это чувствует и убирает руку. — Но сегодня — не лучший вечер. Они только от папы вернулись, немного взбудоражены. Им нужна тишина и мама, а не босс с деловыми бумагами.

Она говорит это мягко, даже с сочувственной улыбкой. Но в каждом слове — непробиваемая стена. Она меня выставляет. Вежливо, но твёрдо.

— Он… часто их видит? — срывается у меня. Вопрос не имеет никакого отношения к контрактам.

Она смотрит на меня внимательно, и в её глазах что-то меняется. Становится осторожнее.

— У него есть такое право. И у детей тоже.

— А ты? — не выдерживаю я. — Ты с ним общаешься?

— Александр, — говорит она, и в её голосе появляются стальные нотки. — Это не твоё дело. Мы с тобой — коллеги. Или ты хочешь обсудить мой развод вместо пункта о форс-мажоре?

Она бьёт точно в цель. Коллеги. После всего. После танцев, взглядов, этих чёртовых прикосновений в офисе, от которых у меня кровь стучит в висках. После того, как она сама их инициирует!

— Коллеги, — повторяю я хрипло. — Да, конечно. Извини. Заболтался.

Я чувствую, как закипаю. От её спокойствия, от её контроля, от этого «нет», которое она говорит не словами, а всей своей позой, всем видом. Она держит дверь открытой, ожидая, когда я уйду.

— Мама? — из комнаты доносится сонный голосок Насти.

— Всё хорошо, солнышко! Сейчас приду! — кричит она в сторону детской, не отводя от меня взгляда. Вызывающе. Мол, видишь? Ты тут лишний.

Это последняя капля.

— Ладно, — рычу я, разворачиваясь к выходу. — Увидимся завтра. На работе. Коллега.

Последнее слово я выговариваю с такой яростью, что она моргает. Но не отступает. Просто кивает.

— До завтра, Александр Валентинович. Спасибо, что зашли.

Я выхожу в подъезд, и дверь тихо, но решительно закрывается за мной. Я стою, сжимая кулаки. Воздуха не хватает. Она меня не пустила. Не дала даже стакана воды. Выставила как навязчивого посетителя.

А через час я снова вижу свет в её окне. Она, наверное, пьёт свой чай. Одна. Или читает детям сказку. Или просто дышит этим своим спокойным, неуязвимым существованием, в котором для меня места… нет.

Ревность сменяется бессильной яростью. Она играет со мной. Она знает, что я хочу. И она дразнит. То подпуская, то отталкивая. Это уже не пари. Это что-то другое. Что-то, в чём я больше не чувствую себя хозяином положения.

Я охотник, который загнал себя в капкан, и добыча спокойно наблюдает за этим из-за невидимой стены.

«Коллеги». Чёрт бы побрал это слово. И её. И её бывшего мужа. И эту её чёрту уютную футболку, в которой она выглядит лучше, чем в любом бархатном платье.

Я допиваю виски, так и не отрываясь от окна. Война продолжается. Но я, кажется, только что проиграл в ней первый серьёзный бой. И даже не понял, как это вышло.