Встречное пари

Глава 29. Мария

Тишина в офисе сегодня звучит иначе. Она не пустая, а… настороженная. Кабинет напротив закрыт. Александр в Амстердаме. Два дня. Я проверила это утром, зайдя за отчётом к Эллочке и невольно бросив взгляд на его дверь. Пусто. И странным образом эта пустота отдаётся лёгким эхом в грудной клетке. Глупость.

Спасение — в работе. «Феникс» почти завершён. Осталось отшлифовать финальный отчёт, свести последние цифры. Я погружаюсь в таблицы с болезненным упоением. Здесь всё логично, предсказуемо, подчинено правилам. Здесь нет места внезапным шишкам на лбу и холодному равнодушию в ответ на панику.

Дверь приоткрывается. Игорь Владимирович.

— Мария, можно? — его голос мягкий, как всегда.

— Конечно, Игорь Владимирович, проходите.

Он входит, но не садится. Стоит у моего стола, и на его лице — искреннее беспокойство.

— Как ваш сын? Вы успели к врачу?

Тепло разливается внутри от этого простого вопроса. Кто-то помнил. Кто-то переживает.

— Спасибо, что спросили. Отвезла, сделали рентген, — говорю я, откладывая ручку. — Сотрясения, к счастью, нет. Но врач на что-то там смотрел… сказал, есть незначительное смещение срединных структур. Вроде как причин для паники нет, но велели наблюдать. Если будут жалобы — на КТ.

Я произношу эти странные, пугающие слова и сама чувствую, как внутри всё сжимается. Это мой ребёнок. Его мозг. Любая «незначительность» кажется вселенской катастрофой.

Игорь хмурится, его доброе лицо становится серьёзным.

— Это нужно держать на контроле. Мария, если что, если понадобится консультация или помощь с обследованием, вы только скажите. У меня есть знакомые хорошие неврологи. Не стесняйтесь.

Его предложение не звучит как пустая формальность. В его глазах читается реальная готовность помочь. Это больше, чем начальник. Это… друг.

— Спасибо вам огромное, — говорю я, и голос слегка дрожит. — Очень вас благодарю.

— Не за что. Здоровье детей — это святое, — он кладёт на стол папку. — Документы по «Фениксу», просмотрите, когда будет время. И… не перетруждайтесь сегодня. Вы и так герой.

Он уходит, оставляя после себя шлейф спокойствия и поддержки. И контраст с утренней сценой дома бьёт с новой силой. Игорь, практически чужой человек, проявил больше участия, чем отец моего ребёнка.

Весь день я ждала. Хотя и запрещала себе это. Ждала звонка или хотя бы сообщения от Димы. Хоть какого-то: «Ну что там?». Тишина. Абсолютная. Как будто у него в мире не существует ни травмированного сына, ни жены, которая таскала этого сына по врачам. Или я излишне паникую?

Когда я уже почти смирилась с этой гнетущей тишиной, телефон на столе завибрировал. Сообщение в Telegram.

Сердце на мгновение замирает. Но это не Дима.

Горностаев: Приземлились, Алиса передает привет. Как Саша? Врач что сказал?

Я смотрю на эти строки. Простые. Деловые, почти. Но в них — внимание. Он, находясь в другой стране, откуда-то узнал о моей проблеме с сыном и сразу после прилёта нашёл секунду, чтобы спросить. Не из вежливости. Из… беспокойства. Его беспокойства о моём сыне.

Тёплая волна благодарности смешивается с горькой, едкой обидой на мужа.

Я долго смотрю на сообщение. Потом печатаю ответ. Коротко, по делу, как он.

«Сотрясения нет. Вроде всё в порядке. Спасибо за заботу».

Иду к кулеру налить стакан прохладной воды. Возвращаюсь через пять минут — на моём столе царит хаос. Папка с оригинальными, ещё не оцифрованными договорами по «Фениксу» (те самые, что мне вручил Игорь) валяется раскрытой, а поверх неё разлита целая чашка остывшего, липкого капучино. Коричневая лужа медленно расползается по ключевым страницам, смазывая чернила подписей и печатей.

Волна ярости подкатывает к горлу. Это не случайность. Чашка стояла далеко от папки. Кто-то явно задел её «нечаянно». В открытом пространстве никого, кроме Эллочки, которая усердно что-то печатает у своего стола, бросив на меня быстрый, невинный взгляд из-под наращенных ресниц.

— Элеонора, вы не видели, кто это сделал? — спрашиваю я ровным, холодным тоном.

— Ой, Мария Сергеевна, какая жалость! — она прикладывает руку к щеке с преувеличенным сочувствием. — Наверное, уборщица задела, когда протирала пыль. Или сквозняком. У нас тут такие сквозняки с утра!

Её голос сладок, но в глазах — торжествующая искорка. Она пользуется отсутствием Александра. Он бы такое не потерпел, тем более с важными документами.

Я ничего не отвечаю. Молча беру бумажные полотенца и начинаю промокать страницы. Каждая смазанная подпись — это потенциальные часы работы по восстановлению, звонки контрагентам, объяснения. А главное — это удар по моей репутации. «Не может даже документы в порядке держать».

Я чувствую её взгляд у себя за спиной. Ждёт истерики? Жалоб? Не дождётся.

Собрав промокшие листы, я прохожу мимо её стола и останавливаюсь.

— Спасибо за информацию про сквозняк, Элеонора. Обязательно напишу служебную записку насчёт установки доводчиков на все двери и укрепления рам. Чтобы больше ничьи документы не пострадали. Александр Валентинович, я уверена, идею оценит — он за порядок.

Произношу это абсолютно серьёзно. Её ухмылка сползает с лица. Она не ожидала такого хода. Теперь её пакость может обернуться для неё же лишней работой и пристальным вниманием со стороны вернувшегося шефа.

Я возвращаюсь к своему столу с испорченными документами. Да, придётся засидеться. Да, это проблема. Но это — конкретная, осязаемая проблема, которую можно решить. В отличие от пустоты в собственном доме и той странной, сладкой тяжести в груди, которая осталась после сообщения из Амстердама.

Я открываю сканер. Буду оцифровывать то, что ещё можно спасти. Работа. Она меня не подведёт. В отличие от некоторых людей.