Встречное пари

Глава 34. Мария

Тишина в евродвушке мамы не мирная. Она напряженная, пропитанная запахом старой мебели, вареной картошки и несбывшихся надежд. Тридцать шесть квадратных метров вселенской тоски.

Дети спят на раскладном диване в гостиной, прижавшись друг к другу. Я лежу на маминой кровати за тонкой перегородкой и слушаю её дыхание. Ровное, уставшее. Каждый её выдох кажется мне упрёком. Она не сказала «я же говорила» вслух сегодня. Но это висит в воздухе. В каждом её взгляде, в каждом её жесте, когда она уступает мне место у плиты или молча протягивает Саше ещё одну котлету. Её молчаливое «видела я этого твоего Димку» страшнее любой истерики.

Утро начинается не с кофе. Оно начинается с битвы за раковину, с шёпота детей («мам, а где мой конструктор?» — «он в той квартире, сынок»), с вздоха мамы, когда Настя проливает молоко.

— Нервы у них, — говорит мама, вытирая лужу тряпкой. — Дети всё чувствуют. Я же предупреждала, сначала сделай карьеру, потом детей рожай. А раз уж детей завела, нечего было семью на работу менять. Мужчине его пространство нужно. Занялась бы семьёй как следует, глядишь, и не смотрел бы на сторону.

— Мам, пожалуйста, — тихо говорю я, заваривая чай. Голос звучит хрипло от бессилия.

— Что «пожалуйста»? Правду говорю. Ты теперь одна с двумя. И работа эта твоя… кто тебя там ждёт? Надоешь — выкинут. А дети без отца останутся.

Работа — мое единственное чистое пространство. Единственное место, где я не «брошенная жена» или «непутевая дочь», а Мария Полянская, специалист, который знает, как спасти сделку на двадцать миллионов. Я вгрызаюсь в цифры по «Фениксу-2» с таким остервенением, что к концу дня глаза слипаются. Это хорошо. Пока мозг забит рисками и стратегиями, он не может думать о том, что мои дети вынуждены спать на одной кровати, мои платья висят на вешалке за дверью, а Дима…

Дима. Его имя — как нарыв. Он звонит. Сначала умолял, потом оправдывался, теперь злится. Сообщения всплывают на экране, длинные, витиеватые, полные жалости к себе: «Маша, мы должны поговорить! Это недоразумение! Ты рушишь семью из-за какой-то глупости! Ты что, никогда не ошибалась?». Я не читаю до конца. Чёрный список.

Но он нашёл другие способы. Я вижу его машину у метро. Он стоит, курит, смотрит. Я прохожу мимо, сжимая сумку так, что пальцы белеют, чувствуя его взгляд на затылке. Он хочет объясниться. Он думает, это можно «обсудить», «разрулить». Он не понимает, что его слова умерли в ту секунду, когда я увидела фото в своём халате. Что между нами теперь — не ссора, а пропасть, вырытая его ложью и её наглостью. Мой ответ ему — холодное, абсолютное молчание.

Игорь Владимирович на работе смотрит на меня с тихим, грустным пониманием. Спрашивает, как дети, не нужно ли помочь с документами на развод. Его сочувствие — как мягкий плед. Оно греет, но и напоминает, что я — жертва обстоятельств. А я ненавижу это чувство.

И только Горностаев не даёт мне в этом чувстве утонуть.

Он не спрашивает ни о чём. Не кивает с понимающим видом. Он вызывает меня к себе и ставит новую, головоломную задачу. Его карие глаза выжигают из меня остатки само-жалости.

— Вы справитесь, Полянская, или личная жизнь окончательно съела ваш профессионализм? — спрашивает он, и в его голосе нет насмешки. Есть вызов. Стальной, беспощадный.

— Справлюсь, — отвечаю я, и спина сама собой выпрямляется. Он не предлагает плечо, чтобы поплакать. Он протягивает меч и говорит: «Сражайся». И я хватаюсь за этот меч, потому что больше не за что.

— Отлично. К пятнице на столе.

И я работаю. Поздно вечером, когда дети, наконец, засыпают под бормотание телевизора, а мама начинает свой вечерний ритуал — мытьё каждой ложки с комментариями о бренности бытия, — я открываю ноутбук. Цифры. Графики. Стратегии. Здесь я — не та, кого предали. Здесь я — та, кто управляет. Пусть пока только виртуальными активами. Но это — моя территория. Моя крепость.

Засидевшись допоздна в почти пустом офисе, я чувствую на себе его взгляд. Он стоит в дверях своего кабинета, молча наблюдая, как я собираю вещи.

— Полянская, — его голос режет тишину. — Есть свободная служебная квартира. Рядом с офисом. Все счета оплачены компанией.

Я замираю с папкой в руках. Он говорит об этом так же сухо, как о поставке запчастей. Ни тени снисхождения.

— Это… неудобно, — машинально возражаю я, но внутри что-то ёкает. Шанс.

— Удобно для эффективности, — парирует он, не моргнув глазом. — Вы теряете на дороге полтора часа в день. Это нерациональное использование ресурса компании. Квартира простаивает. Решайте.

Он не предлагает помощь. Он предлагает логичное решение. И в этой логике нет унижения. Есть выход.

— Я подумаю, — говорю я.

— У вас есть выходные. С понедельника она свободна, — он разворачивается и уходит, оставляя меня наедине с этим холодным, блестящим шансом на спасение. Не столько от удушающей тесноты, сколько от круглосуточных причитаний мамы.

Вечером, слушая, как мама в сотый раз объясняет Насте, что «папа теперь с нами не живёт, потому что мама много работает», я понимаю — выбора нет. Или медленное растворение здесь, в этом болоте упрёков и тоски, или шаг. Страшный, в неизвестность. Но свой. На своих ногах.

Я беру телефон и пишу ему. Коротко, по-деловому, без благодарностей: «Готова рассмотреть предложение по служебному жилью с понедельника.»

Ответ приходит почти мгновенно, таким же телеграфным стилем: «Адрес и код домофона завтра на столе.»

Я откладываю телефон, закрываю глаза. Впервые за эти три недели я чувствую не безнадёжность, а хрупкое, острое лезвие воли. Воли выжить. Не для мести. Пока. Просто чтобы вдохнуть. Чтобы у моих детей была комната, а у меня — стены, которые не шепчут о моих промахах.