Встречное пари

Глава 52. Мария

В офисе тишина. Его нет.

Нет его шагов в коридоре, его раздражённого голоса из кабинета, его тяжёлого взгляда, который находит меня через всё открытое пространство офиса. Нет этого постоянного, давящего, живого напряжения, на котором последние недели держался мой мир, как на стальном каркасе.

И мир рушится. Становится плоским, безвкусным, слишком тихим.

Я ловлю себя на том, что смотрю на его дверь. Что замираю, услышав мужские шаги. Что проверяю телефон каждые десять минут — не пропустила ли звонок, сообщение. Абсурд. Я сама загнала его в угол, заставила отступить, и теперь схожу с ума от его отсутствия. Это и есть та самая слабость, которую я ненавижу в себе больше всего. Тело помнит его поцелуй с унизительной чёткостью. Губы горят по ночам. Руки ищут ту опору, которую они нашли на его спине.

Я злюсь. На него — за то, что уехал, за то, что выбил почву из-под ног, за то, что теперь я… жду. Я жду, как дура! А на себя — за эту дуру. За провал, за предательство собственного плана. Месть требует холодного расчёта, а не бессонницы из-за запаха чужого парфюма в памяти. Ненависть не должна так пахнуть — древесиной, кожей и опасностью.

На четвёртый день я соглашаюсь на ужин с Люсей. Мне нужна отдушина. Или трезвый взгляд со стороны, который вернёт мне саму себя. Мы встречаемся в нашем старом кафе, где когда-то строили планы на жизнь.

Люська смотрит на меня через бокал вина, и её взгляд — сканер. Она видит всё. Всегда видела.

— Что с тобой? — спрашивает она без предисловий. — Ты вся… вибрируешь. Как высоковольтная линия перед грозой.

— Устала, — отмахиваюсь я, ковыряя салат.

— Брешешь. Усталость — это когда спать хочешь. А у тебя глаза горят, как у загнанной лисы. Ты либо влюблена по уши, — она делает паузу, давая словам ужаснуть меня, — либо объявила кому-то войну. А с тобой, Машка, и то, и другое одинаково опасно.

Она бьёт в самую точку. Меня пронзает. Горький смешок вырывается из горла.

— А что, если и то, и другое одновременно?

Люся ставит бокал. Её лицо становится серьёзным.

— Тогда это называется самоубийством с элементами массовых поражений. Говори. Кто он? Не Дима же, в самом деле?

Я отодвигаю тарелку. Говорить страшно. Сказать, значит признать реальность. Но молчать уже невозможно. Эта тайна разъедает меня изнутри.

— Мой босс, — выдыхаю я. — Александр Горностаев.

Люся свистит тихо, почти неслышно. Её глаза округляются.

— «Пушной»? Тот самый ураган, про которого ходят легенды? Маш, ты… Ты в него влюбилась? После всего, что с Димкой было?

— Нет! — вырывается у меня слишком резко. — То есть… я не знаю. Это не важно. Важно то, что он… — я запинаюсь. Как выложить эту абсурдную историю? — Он поспорил со своим партнёром, что… что раскрутит меня до постели. Пари. Срок был до 23 февраля.

Люся замирает. Её лицо каменеет.

— Третье пари???

— Да, — киваю я, и ком подкатывает к горлу. — Я узнала об этом случайно. На празднике. От его пьяного партнёра.

— И что ты сделала? — её голос становится тихим, острым.

Я делаю глубокий вдох. Рассказываю всё. Свой план мести. Встречное пари с Игорем. Игру, которую я затеяла, чтобы сломать его, чтобы заставить влюбиться и сделать предложение, чтобы выиграть и унизить так же, как унизили меня. Про поцелуй в кабинете. Про его отъезд. Про свою слабость.

Люська слушает, не перебивая. Её лицо — маска. Когда я заканчиваю, она долго молчит, попивая вино.

— Боже, — наконец произносит она. — Это гениально. И безумно. И чудовищно. Ты играешь в русскую рулетку, где вместо одного патрона в барабане — пять.

— Я знаю.

— Он любит тебя?

Вопрос застаёт врасплох.

— Нет. Он хочет. Он… одержим. Для него это вызов, азарт. Но теперь… после всего… я не знаю. Он ведёт себя странно. Уехал.

— А ты? — Люся смотрит на меня прямо. — Ты его любишь? Не как цель для мести. А просто.

Я закрываю глаза. Вижу его — не того, циничного хищника с презрительной усмешкой. А того, который с аспирином в кабинете. Который рисует машины с Настей. Который целует так, что мир перестаёт существовать.

— Я ненавижу его, — шепчу я, но в голосе нет убеждённости. — Я должна его ненавидеть.

— Должна, — повторяет Люся. — Но чувства — не долги, Маша. Их нельзя взять в банке под процент. Ты вляпалась по самые уши. В войну, в которую ввязалась, чтобы защититься, а теперь сама стала главной военной добычей. Своих же чувств.

Она права. Ужасно права.

— Что мне делать? — звучит мой вопрос жалко, по-детски. Я снова та школьница, на которую заключили первое пари.

— Выбирать, — говорит Люся просто. — Продолжать эту адскую игру до конца. Рискнуть всем — работой, душевным покоем, детьми (да, не делай такое лицо, они всё чувствуют!) — ради сомнительного триумфа. Или…

— Или?

— Или остановиться. Сейчас. Признать поражение в этой войне, которую ты сама начала. Уволиться. Уйти. Вычеркнуть его из жизни. Это будет больно. Но это будет чисто. И безопасно для тебя и для детей.

Уволиться. Уйти. Словно хирургический разрез — больно, зато всё гнойное вырезано разом. Я представляю себе это. Больше не видеть его. Не чувствовать этого напряжения. Не ждать звонка. Вернуть себе спокойный сон и контроль.

Но вместе с этим представлением приходит другая боль — острая, режущая. Пустота. Та самая, что я чувствую сейчас, но умноженная навсегда.

— Я не могу проиграть ему, — тихо говорю я. — Я не могу позволить ему снова выиграть. Снова почувствовать себя призом, ставкой в игре.

— Значит, ты выбираешь войну, — констатирует Люся. — Тогда, детка, воюй до конца. Но помни: в этой войне уже нет правых и виноватых. Есть два раненых зверя в одной клетке. И кто кого съест — вопрос открытый. Береги сердце. Если оно ещё не разбито вдребезги.

Она допивает вино и смотрит на меня с безмерной жалостью и тревогой.

Мы расстаёмся. Её слова звенят у меня в голове, как набат. «Влюблена либо объявила войну». И то, и другое.

Я иду домой по холодным улицам. В кармане нащупываю край того самого блокнота с договором с Игорем. Он — моё оружие, моя цель, мой крест.

Я не знаю, что выберу. Но знаю одно: слабость — мой самый страшный враг. И с нею нужно что-то делать.