Встречное пари

Глава 46. Мария

Ванна не смывает запах его одеколона. Он въелся в кожу, въелся в бархат платья, висит в воздухе моей новой, слишком тихой квартиры. Я лью гель в ванну, пока вода не станет густой и непрозрачной, как мое нынешнее состояние. Погружаюсь с головой. Тишина. И в ней — ясный, холодный, как скальпель, ход мыслей.

Пари.

Третье в моей жизни.

Теперь я вижу чётко: это не случайность. Это закономерность. Для таких, как Дмитрий, и таких, как он — Александр — я не человек. Я — приз. Разрядка. Спортивный интерес. «Раскрутить до постели». Как будто я бутылка шампанского, которую нужно энергично встряхнуть, чтобы она взорвалась пеной.

Ненависть — это холодное пламя. Оно не жжёт, оно выжигает дотла всё лишнее. Сейчас оно выжгло остатки сомнений, жалости, той глупой, предательской нежности, что проросла за последние недели. Осталась только сухая, концентрированная цель.

Он хочет меня? Отлично. Он меня получит. Но не так, как планирует.

Я вылезаю из остывшей воды, заворачиваюсь в халат и сажусь за стол. Беру блокнот и начинаю писать, чтобы потом сама же не смогла отступить. Сухим, деловым языком, как составляла когда-то стратегию поглощения для «Apex».

План «Горностаев». Цель: тотальная победа (моральная, эмоциональная, юридическая через акции Игоря). Срок: до 25 мая.

1. Фаза «Манящий мираж».

Внешний вид: Безупречность. Элегантность, не переходящая в вызывающую сексуальность. Он должен видеть желанную женщину, но не доступную «легкую добычу».

Поведение на работе: Абсолютный профессионализм. Повышение эффективности, демонстрация незаменимости. Стать его правой рукой так, чтобы оторвать было больно. Сближение через общие цели, а не через флирт.

Личное общение:

Флирт — лёгкий, ироничный, дозированный. Открытый вызов его самолюбию. Он привык, что женщины падают к его ногам. Я должна заставить его добиваться моего внимания.

Физический контакт: только случайный, мимолётный, но запоминающийся. Касание руки при передаче документов. «Случайное» прикосновение плечом в лифте. Шёпот близко к уху при шуме в офисе, чтобы почувствовал моё дыхание. Каждый раз — отвод взгляда, как будто это нечаянность. Пусть сходит с ума от двусмысленности.

Личные границы: Он предложит ужин. Я откажусь один раз, сославшись на детей. Второй раз — соглашусь, но вечер закончится у порога моей квартиры. Нежным, но недвусмысленным «нет». Пусть горит.

Дети: Держать на расстоянии. Они — моя уязвимость и моя крепость. Их привязанность к нему — опасное оружие в его руках. Не допускать сближения. Любые его попытки помочь с детьми — принимать с холодной благодарностью, как должную служебную помощь.

2. Фаза «Эмоциональный захват».

После того как его физическое влечение доведено до предела, начать демонстрировать «трещины» в броне. Одна-две редкие, сдержанные фразы о сложностях (без жалоб!). Дать ему почувствовать себя «защитником», «опорой». Мужчины его типа обожают это. Он должен начать думать, что проникает в мою душу, что я ему доверяю. Это иллюзия.

Спровоцировать ревность. Возможно, через Игоря, когда он выйдет из запоя. Или через делового партнера. Пусть увидит, что я интересна другим, и что я с другими тоже могу быть обаятельна.

3. Финальная стадия.

Создать ситуацию абсолютной эмоциональной близости. Заставить его сделать первый шаг к признанию. А затем — нанести удар. Раскрыть, что я всё знала. Показать ему подписанный договор с Игорем. Заставить его проиграть его же игру. И забрать свой выигрыш.

Я перечитываю. Цинично. Расчётливо. Беспощадно. Идеально. Я кладу ручку и смотрю на свои руки. Они не дрожат. В груди — не боль, а холодная, сосредоточенная пустота. В голове — ясность. А где-то в самом низу, под слоями льда, копошится что-то живое и тёмное. Воспоминание о его руке на спине во время танца. О том, как его взгляд смягчался, когда он разговаривал с Настей. Это — слабость. Её нужно заморозить, вырезать, забыть.

Утром меня будит звонок. Свекор. Голос сухой, как осенняя листва.

— Мария, мы с женой хотим увидеть внуков. И Дмитрий имеет право.

— Я никогда не отрицала его прав, — говорю я ровно, садясь на край кровати. — Напротив, дети скучают. Он мог бы позвонить и увидеться с ними в любое время. Я не ставлю преград.

— Мы заберём их после школы. И привезём вечером.

Пауза. Он ждёт истерики, скандала. Но я не Дмитрий. Я не играю в эти игры.

— Николай Николаевич, я знаю, что вы так и не приняли меня в качестве невестки. Но за десять лет могли бы узнать меня: я никогда не позволю детям стать инструментом для манипуляции. Вы можете забрать их. При двух условиях: Саша должен быть накормлен обедом, потому что у него слабый желудок. И они должны быть дома к восьми, потому что в девять — отбой.

Молчание на другом конце. Он обескуражен. Он ждал драмы, а получил сухие деловые условия.

— Договорились, — наконец говорит он.

— Договорились. Передайте Диме, что дети будут рады.

На работе воздух пропитан вчерашним праздником и лёгким похмельем. В кабинете Александра пахнет кофе и его раздражением.

— Игоря не будет, — бросает он, не глядя на меня, листая отчёты. — Ушёл в запой. Глубокий. Минимум на неделю. До конца месяца, скорее всего. Всё, что шло через него, теперь идёт через тебя. Ты готова?

Он поднимает на меня взгляд. В его глазах — усталость, тень вчерашней неудовлетворённости и привычная властность.

— Всегда, — отвечаю я, и моя улыбка — точный инструмент. Не слишком широкая, но тёплая. Уверенная. — Чего бы это ни стоило.

Он задерживает взгляд на секунду дольше необходимого. Первая точка — моя.

— Принеси мне файл по сделке с Дубаем. И закажи встречу с Шмидтом на завтра, в десять.

Я киваю, поворачиваюсь, чтобы уйти. И «случайно» задеваю угол стола краем бедра. Не сильно. Достаточно, чтобы он заметил движение. Оборачиваюсь, ловлю его взгляд.

— Извините. Не рассчитала.

— Ничего, — говорит он, и его голос звучит чуть глубже.

Выхожу. Сердце бьётся ровно. Ум работает чётко. Тело… тело помнит вчерашний танец и предательски отзывается теплом на его взгляд. Я стискиваю зубы. Ненависть, иди сюда. Помоги. Заткни эту дуру внутри, которая всё ещё откликается на него.

День превращается в череду точно выверенных манёвров. Я приношу файлы, наклоняясь над его столом так, чтобы прядь волос упала на щёку, а запах моих духов — лёгкий, свежий, не вечерний — достиг его. Я задаю вопрос о деталях контракта, пока он читает, стоя так близко, что нашёптываю почти в самое ухо. Вижу, как напрягается мышца на его скуле. Когда передаю ему ручку, наши пальцы соприкасаются. Я не отдергиваю руку. Я даю контакту продлиться лишнюю десятую долю секунды, прежде чем плавно убираю её, как будто ничего не заметив. Каждый раз, войдя в кабинет, я встречаю его взгляд и удерживаю его на миг дольше, чем положено подчинённой. И тут же отвожу, погружаясь в бумаги.

Это изматывающе. Внутри идёт гражданская война. Разум отдаёт холодные приказы: «Подойди. Прикоснись. Улыбнись». Эмоции кричат тихим, яростным шепотом: «Предатель. Лжец. Играешь в его игру!». А тело… тело ведёт свою низменную, постыдную линию обороны. Оно скучает по его теплу. Оно помнит силу его рук. Оно предательски отзывается дрожью на его приближение. Я ненавижу эту часть себя. Но я должна использовать и её. Это тоже оружие.

Вечером дети возвращаются. На лицах радость от встречи со мной.

— Ну как? — спрашиваю я, помогая Саше снять куртку. — Хорошо провели время с папой?

— Бабушка купила торт, — говорит Настя. — Мы его ели в нашем старом доме.

— Всё вместе? — уточняю я. — Вы с папой, бабушка и дедушка?

Саша пожимает плечами.

— Ну, торт мы ели вместе. Потом мы с Настей пошли играть в свою комнату. А потом папа нас отвёз домой.

Что-то сжимается у меня внутри. Горечь. Так вот как оно. Без меня — общего языка не нашлось. Я была тем клеем, что скреплял эту картинку «идеальной семьи». Я придумывала игры, вовлекала Диму, создавала общие ритуалы. Без меня он просто… не знает, что с ними делать. Дети это чувствуют.

— Мам, а когда мы поедем в тот дом снова? — спрашивает Саша.

Укол. Острый и неожиданный. Они скучают по дому! По отцу?

— Зачем, сынок?

— Я хочу забрать тот конструктор, что мне на Новый год подарили. Он там остался.

— А я — свою куклу! — подхватывает Настя.

Облегчение, горькое и едкое, разливается по жилам. Им не папа нужен. Им нужны их игрушки. Их мир, который рухнул, и который они по-детски пытаются собрать по кусочкам. Я была этим миром. Дима был лишь его частью. К счастью, не самой важной.

И тут Саша, ковыряя вилкой в ужине, говорит:

— А когда мы пойдём смотреть машины дяди Саши? Он обещал показать модельки.

Лёд смыкается вокруг сердца снова. Нет. Никаких «дядь Саш». Особенно этого. Он — угроза. Он уже здесь, в их головках, со своими обещаниями. Я не могу это допустить.

— Может быть, как-нибудь, — уклончиво говорю я. — Сейчас у него много работы. И у меня тоже.

Саша кивает, но видно, что расстроен. Он отодвигает тарелку.

— Не хочешь?

— Не голодный. Голова болит немного.

Я касаюсь его лба. Не горячий. Стресс. Переживания. Развод, переезд, вчерашняя ночь у бабушки… Всё выливается в головную боль и потерю аппетита. Я обнимаю его, глажу по спине. Внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок. Моя война — это одно. Но их мир, их спокойствие — это всё. Я должна закончить эту игру до того, как её отголоски больно ударят по ним.

Укладываю детей. Саша засыпает почти сразу, уставший. Сижу рядом в темноте. Из гостиной доносится тихий звук телевизора.

Я думаю о завтрашней встрече с Шмидтом. Александр будет там. И я буду там. Я надену ту самую блузку, что ему понравилась. И в разгар переговоров о двигателях и лошадиных силах, под предлогом уточнения технической детали, я снова коснусь его руки. А потом отвлекусь на какую-нибудь умную мысль Шмидта.

Шаг за шагом. Осада за осадой.

Ты хотел игру, Горностаев? Ты её получил. Только теперь правила мои.