Встречное пари

Глава 63. Александр

Вечер. Я в чёрном костюме, без галстука. Чувствую себя не именинником, а десантником перед прыжком. Точность — вежливость королей. И я сегодня король.

Стою у машины. Когда она появляется в дверях подъезда, дыхание перехватывает. Она в бархатном платье цвета спелой вишни. В том, в котором была на новогоднем корпоративе. Волосы убраны, только несколько прядей выбились. Она ослепительна. И абсолютно непроницаема. Лицо — маска спокойствия. Только в глазах, поймавших свет фонаря, мелькает что-то острое. Не страх. Решимость. Как у хирурга перед сложной операцией.

Что-то кольнуло внутри. Непредвиденная переменная. Но я отмахиваюсь. Это просто её защита. Последний бастион. Сейчас он падёт.

— Садись, — открываю ей дверь. — Летим.

Она молча садится. Молчит, пока мы мчимся по ночному городу к башне. Молчит в лифте, несущемся на верхний этаж. Она смотрит прямо перед собой, и её профиль кажется высеченным из мрамора.

Всё равно. Через час она будет улыбаться. Через час она скажет «да». А сегодня, 24 мая, станет днём, когда я выиграл всё, что имеет значение. Завтра, в день рождения, мы объявим об этом всем.

Вертолётная площадка. Ветер, огни города где-то далеко внизу, и столик на двоих у самого края. Всё готово.

Она невероятна. Сидит напротив, освещённая мягким светом бра, а за её спиной — чёрная бездна ночного неба и россыпь городских огней. Бархат платья впитывает свет, отливает тёмным вином. Она не играет в застенчивость. Она смотрит прямо. Но в её взгляде нет того ответного огня, который я видел в больнице, когда она засыпала, зная, что я рядом. Там — ледяная глубина. И решимость. Та самая, которая остановила меня месяц назад в коридоре ее квартиры. Но сегодня я не позволю ей сказать «нет».

Я веду разговор. Говорю о будущем. Не о том, где мы будем жить, не о кольцах и датах. Я говорю о том, каким я вижу наше завтра. О том, как Алиса уже вписала её и детей в свою жизнь. О том, как Саша просил научить его парковаться «как дядя Саша» на настоящей машине, когда вырастет. О том, как её усталая улыбка после долгого дня — единственное, что мне теперь нужно, чтобы чувствовать, что день прожит не зря. Говорю без цинизма, без привычной ухмылки. Как умею. Честно.

Я вижу, как её лицо дрогнуло, когда я упомянул детей. Вижу, как она сжимает пальцы на краю стола. Она слушает. Впитывает. И внутри меня растёт уверенность. Сейчас. Сейчас она готова.

Я делаю паузу, ловлю её взгляд, чтобы удержать его, когда буду говорить главное. Моя рука уже тянется к внутреннему карману пиджака, где лежит футляр. В голове выстраиваются слова: «И ещё кое-что. Когда-то я совершил глупость. Заключил пари…»

— Сначала я, — вдруг говорит она. Её голос тихий, но настолько чёткий и не допускающий возражений, что моя рука замирает.

Она не даёт мне опомниться. Не отводит взгляда. Говорит ровно, без пауз, словно зачитывает смертный приговор, который выучила наизусть.

— Двадцатого марта, на празднике, Игорь был пьян. Он рассказал мне про ваше пари. Про то, что ты поспорил, что раскрутишь меня до постели к двадцать третьему февраля. А потом продлил срок до двадцать пятого мая. Мол, нельзя бить лежачего, пользоваться моей уязвимостью после развода.

Каждое её слово — как удар кованым молотом по грудине. Воздух вышибает. Мозг отказывается понимать.

— Я… — пытаюсь что-то выдать, но язык не слушается.

— Я всё знаю, Саша, — продолжает она, и в её глазах нет ни злорадства, ни слёз. Только эта холодная ясность. — Я знала уже два месяца. И знаешь, что я сделала?

Она делает небольшую паузу, давая словам достичь меня, проникнуть в самое нутро и разорвать его.

— Я взяла Игоря, пьяного, и увела в подсобку. И заключила с ним своё пари. На тех же условиях. Что до двадцать пятого мая заставлю тебя влюбиться в меня и сделать мне предложение. Мой выигрыш — пять процентов его акций. Его выигрыш — я, на одну ночь.

Мир вокруг — ветер, огни, музыка — глохнет. Остаётся только её лицо и этот тихий, ровный голос, методично добивающий меня.

— Всё, что было после, — моя игра. Моя месть. Моя попытка выиграть. Эти взгляды, эти прикосновения, даже тот поцелуй в кабинете — всё по плану. Я хотела сломать тебя. Заставить проиграть твою же игру. И почти получилось. Ты почти сделал мне предложение, прямо сейчас. Я бы выиграла.

Она замолкает. Давит на меня этим молчанием, этим взглядом, полным не ненависти, а какой-то страшной, бездонной печали.

Я не могу дышать. В ушах — гул. Картинки проносятся перед глазами с чудовищной скоростью. Её улыбка в больнице. Её рука в моей, когда мы гуляли с детьми. Её спина, сгорбленная над спящим Сашей. И над всем этим — страшная, гротескная надпись: «ПО ПЛАНУ. МЕСТЬ. ИГРА».

Всё это время… Всё это время, когда я сходил с ума, когда боролся с собой, когда открывал душу, когда впервые за десятилетия почувствовал что-то настоящее… она играла. Холодно, расчётливо, целеустремлённо. И я, как последний идиот, сам полез в её капкан. Я, Александр Горностаев, который всегда видел людей насквозь, позволил себя так использовать.

Боль. Острая, режущая, как стекло в сердце. Потом ярость. Чёрная, всепоглощающая, звериная ярость. Она заливает глаза, сжимает горло, наполняет мышцы свинцовой тяжестью. Я чувствую, как красная пелена застилает зрение.

— Зачем? — вырывается у меня хриплый, не мой голос. — Зачем ты сейчас это говоришь? Чтобы насладиться победой? Чтобы увидеть, как я…

— Чтобы быть честной, — перебивает она. В её голосе прорывается что-то живое — дрожь, боль. — Я не хочу выигрывать так. Я не хочу начинать что бы то ни было с этой ложью. Я… я всё уже сказала.

Она смотрит на меня, и я вижу — она ждёт. Ждёт моей реакции. Крика. Унижений. Может, даже надеется на них. Чтобы окончательно убедиться, что он — тот самый, циничный ублюдок, которого она хотела сломать.

Но у меня нет слов. Слова сгорели в адском пламени предательства. Остался только пепел. И невыносимая тяжесть в кармане, где лежит то дурацкое, ненужное теперь кольцо.

Я встаю. Стул с грохотом отъезжает назад. Она вздрагивает, но не отводит глаз.

Я смотрю на неё. На эту женщину, которую за эти месяцы я успел возненавидеть, возжелать, начать уважать и… полюбить. Больше, чем кого-либо в жизни. А она всё это время держала в руках куклу и дёргала за ниточки.

Мне хочется разнести этот столик, этот ресторан, этот чёртов город. Хочется закричать. Но из горла не идёт ни звука.

Я просто разворачиваюсь и ухожу. Не к лифту. К лестничному пролёту, ведущему вниз. Шаги гулкие, тяжёлые, отдаются в висках. Я не оглядываюсь. Не могу.

За спиной остаётся ветер, огни и она. Та самая, которую я уже мысленно называл своей. Которая оказалась самой блестящей, самой беспощадной и самой успешной авантюристкой из всех, что я встречал.

Я спускаюсь по лестнице, этаж за этажом, в полной темноте, пока не натыкаюсь на дверь в какой-то техэтаж. Вываливаюсь на улицу с другого выхода. Холодный ночной воздух обжигает лёгкие.

Машина стоит где-то далеко. Мне всё равно. Я иду по пустынным ночным улицам, и каждый шаг отдаётся в голове одним и тем же словом: «Пари. Пари. Пари».

Она знала. Играла. Мстила.

А я… я проиграл. Не Игорю. Себе. Всей своей жизни, которая в один миг превратилась в жалкий, разыгранный по её сценарию фарс.

Я останавливаюсь, упираюсь ладонями в холодную стену какого-то здания и даю волю первому, дикому, бессмысленному рыку, который, наконец, вырывается из груди. Звук, полный боли и ярости, теряется в ночном городе.

Её нет. Никогда не было. Была только иллюзия, которую я с такой жадностью построил на её лжи.

И это больнее, чем всё, что я испытывал в жизни.