Встречное пари

Глава 60. Мария

Месяц.

Кажется, целая жизнь уместилась в эти четыре недели. Жизнь, в которой больше нет места больничным стенам, а есть только настойчивое, ежедневное возвращение к норме.

Волосы у Саши отросли, густые и тёмные, как и раньше. Теперь только я знаю, где под этой шевелюрой скрывается тот ужасный шрам. Он стал нашей тайной, знаком принадлежности к особому клубу выживших. Его левая сторона ожила: рука уже ловко ловит мяч, ножки бегают синхронно. Только самые внимательные, вроде его школьного учителя физкультуры, замечают едва уловимую скованность. Мы всё ещё ездим на занятия к врачу-реабилитологу, которого нашёл Александр. Не «какому-то», а лучшему в городе, как он сухо сообщил, отбив все мои попытки говорить о стоимости. «Это не обсуждается. Это — необходимость». И это, как и многое другое, я просто приняла. Потому что это действительно необходимо. И потому что бороться с ним уже не могу. Да и не хочу.

КТ показала чистый снимок. Мозг расправился, гематома рассосалась. Врач, просматривая результаты, улыбнулся: «Ходите, живите, забывайте. Просто постарайтесь обойтись без экстремального спорта». Я храню эту распечатку как самую дорогую грамоту.

Александр… Он не «был рядом». Он стал частью нас. Он появляется не каждый день, но так, что его отсутствие сразу чувствуется — дети начинают спрашивать. Он не пытается больше говорить о чувствах, не переходит границы, которые я очертила. Он просто — есть. Помогает с уроками Саше (оказывается, у него феноменальная память на даты и формулы). Чинит сломанную дверцу шкафа и с тем же сосредоточенным видом помогает мне разобрать завал в цифрах по работе, который я часто приношу домой.

Дядя Саша — лучший друг. Авторитет. Союзник в борьбе против материнских «нельзя». И я наблюдаю за этой привязанностью с лёгкой, сладкой тревогой. Они привыкают. Я тоже.

Сегодня суббота. Солнечный, тёплый майский день. Мы идём в парк — все вместе. Я, Саша, Настя и он. Это стало нашей маленькой традицией. Александр, как всегда, превращает простую прогулку в квест. То он внезапно предлагает посчитать всех собак определённой породы, то устраивает «гонки» до следующего фонаря на скорость, но с условием идти гигантскими шагами. Дети визжат от восторга. Он бежит с ними, этот взрослый, серьёзный мужчина в дорогих кроссовках, и смеётся таким открытым, свободным смехом, которого я никогда не слышала в офисе.

Мы устраиваемся на лужайке. Дети носятся неподалёку, играя в догонялки. Я расстилаю плед, он помогает, и наши пальцы на секунду соприкасаются над складкой ткани. Обычное дело. Но сегодня это «обычное» бьёт током. Лёгким, но отчётливым. Я отдергиваю руку, будто обожглась.

— Завтра прилетает Алиса, — говорит он, опускаясь на плед рядом, но сохраняя дистанцию. Смотрит не на меня, а на бегущих детей. — Напугала всех в школе, досрочно сдала экзамены. Говорит, не может пропустить мой день рождения. И хочет остаться на всё лето.

— Она… очень хочет быть с тобой, — осторожно замечаю я.

— Да. И, кажется, не только со мной, — он оборачивается, и в его глазах — смесь гордости и лёгкой тревоги. — Она засыпала меня вопросами о тебе. О детях. Просила фото. Кажется, у неё созрел какой-то план по «обретению идеальной семьи». Предупредила, что не всё так просто.

Мне становится и тепло, и страшно одновременно. Его дочь. Ещё одна хрупкая душа, входящая в нашу и без того сложную картину мира.

— Мы постараемся, — тихо говорю я. И понимаю, что сказала «мы». Не «я». Мы.

Он молча кивает, и в его взгляде читается благодарность. Потом он снова поворачивается к детям, зовёт их, чтобы дать бутылки с водой. И в этот момент, пока он отвлечён, его рука, лежащая на пледе, находит мою. Не сжимает. Не держит. Просто касается. Мизинец ложится на мой мизинец. Так, случайно.

Но это не случайность. И мы оба это знаем.

И снова — этот ток. Тот самый, что пронзил меня в день нашего первого собеседования, когда он вошёл в кабинет Игоря — самоуверенный, циничный, невыносимо притягательный. Только тогда это было дикое, тревожное влечение к опасности. А сейчас… сейчас это то же самое влечение, но пропущенное через боль, через страх, через благодарность, через тысячи бытовых мелочей. Оно стало глубже. Сильнее. Невыносимее. Потому что теперь я знаю не только хищника. Я знаю человека, который может быть нежным. Который может молча дежурить у больничной койки. Который с серьёзным видом рассуждает с девятилеткой о преимуществах полного привода.

Я не отодвигаю руку. Позволяю этому касанию существовать. Позволяю теплу его кожи проникать в мою. Это маленькая измена самой себе, своему «только дети». Но я слишком устала бороться с этим. С ним. С собой.

Дети с визгом подбегают к нам, падают на плед, требуя внимания. Контакт прерывается. Он убирает руку, чтобы помочь Насте открутить тугую крышку.

Я сижу и смотрю, как майское солнце играет в его тёмных волосах, как он, нахмурившись, «сражается» с пластиковой крышкой, и чувствую, как в груди что-то тает и смывает последние осколки льда.

Через два дня — его день рождения. И приезд Алисы. Что-то заканчивается. И что-то новое начинается. И это странное, усилившееся влечение — не враг. Оно — часть этого нового. Часть той правды, которую я всё ещё боюсь назвать вслух.

Но страх уже не парализует. Он просто есть, как тень от высокого дерева рядом. А на свету — тепло его случайного прикосновения и смех моих детей.