Встречное пари

Глава 66. Мария

Утро двадцать пятого мая. День рождения Александра Валентиновича Горностаева. По всему холдингу — приторно-праздничная суета. Воздух пропитан запахом дорогих букетов, доносящейся из банкетного зала музыкой и всеобщим, подобострастным ожиданием. Все только и говорят о том, какой грандиозный приём организован, кто из важных гостей приедет.

Мне это безразлично. Моя задача проста: прийти раньше всех, пока на этаже никого нет, собрать свои вещи в коробку, написать заявление на увольнение по собственному и уйти. Навсегда. Я не могу оставаться здесь ни дня больше. Каждая деталь этого места — его запах в коридоре, вид на его дверь, даже этот вид из окна — будет причинять физическую боль.

Кабинет, который стал почти родным за эти месяцы, кажется чужим и пустым. Я методично складываю в картонную коробку свои блокноты, пару книг, кружку, оставленные детьми рисунки на столе. Пальцы дрожат, но я заставляю их действовать чётко. Всё должно быть быстро.

Сажусь за компьютер, открываю чистый лист. «Заявление об увольнении по собственному желанию…» Слова плывут перед глазами. Я печатаю автоматически, не вдумываясь в смысл. Поставить подпись, отнести Игорю, сдать пропуск и… свобода. Или пустота. Пока не знаю, что страшнее.

Я заканчиваю, распечатываю листок. Подпись даётся с трудом — рука не слушается. Встаю, беру заявление и коробку. Делаю последний взгляд вокруг. Прощай.

И в этот момент дверь распахивается.

В дверном проёме — он. Его лицо — не маска уверенного именинника. Оно измождённое, с тёмными кругами под глазами, но в этих глазах горит что-то незнакомое. Не ярость. Не цинизм. Какая-то лихорадочная, безудержная решимость.

Наши взгляды встречаются. У меня перехватывает дыхание. Я жду крика, обвинений, презрения.

Но он не говорит ни слова. Он пересекает кабинет тремя длинными шагами, и прежде чем я успеваю отпрянуть, его рука хватает мою. Не грубо. Твёрдо. Тепло его ладони обжигает мою холодную кожу.

— Пойдём, — говорит он, и его голос хриплый, сорванный.

— Саша, отпусти… — начинаю я, но он уже тянет меня за собой к двери.

— Нет. Сейчас. Ты должна это увидеть.

Он ведёт меня по пустым утренним коридорам. Я, глупая, с заявлением в одной руке, пытаюсь вырваться, но его хватка — стальная. Мы идем мимо офисов, мимо начинающих украшать коридоры сотрудников, которые замирают с широко раскрытыми глазами при виде босса, влачащего за руку свою помощницу.

Он подводит меня к дверям большого банкетного зала. Останавливается, смотрит на меня.

— Зайди.

— Нет, — шепчу я. — Я не могу. Я ухожу.

— Ты не уйдёшь, — говорит он так просто и уверенно, что у меня ёкает сердце. — Не сегодня.

Он толкает дверь и вводит меня внутрь.

Зал огромен, украшен, пуст. Но не совсем. В центре, у самого края импровизированной сцены, стоит Алиса. В красивом платье, её глаза горят не праздничным возбуждением, а чем-то серьёзным и взрослым. Она смотрит на меня и чуть заметно улыбается, ободряюще.

И… мои дети. Саша и Настя, принаряженные, стоят рядом с моей мамой, которая смотрит на меня с тревогой и надеждой. Дети смотрят на меня широко раскрытыми глазами, не понимая, что происходит, но чувствуя важность момента.

Рядом с ними — Люська. Моя Люська. В деловом костюме, как будто только что выхваченная с какого-то утреннего совещания. Смотрит на меня растерянно и… с надеждой?

Мир замирает кадром какого-то нереального фильма. Вижу глаза моих детей. Это нелепое, невозможное сборище самых важных для меня людей в самом неподходящем месте.

Александр не отпускает мою руку. Он ведёт меня в центр зала, к ним. Потом поворачивается ко мне, заслоняя от всех, но так, что они видят нас.

— Я всю ночь думал, — говорит он, и его голос, обычно такой громкий и властный, звучит тихо, только для меня, но в тишине зала его слышат все. — Думал о том, кто начал эту войну. Кто превратил всё в игру. Кто первый решил, что чувства можно поставить на кон, как фишки в покере. Это был я. Я начал. И ты… ты просто ответила мне на моём языке. Ты оказалась сильнее. Умнее. Безжалостнее. И я… я этого не вынес. Потому что увидел в тебе своё отражение, и оно меня испугало.

Он делает паузу, его пальцы слегка сжимают мои.

— А потом ты совершила то, что я сделать не успел. Ты сложила оружие. Ты пришла и сказала всю правду, зная, что она может всё разрушить. Ты рискнула всем, что между нами было, ради призрачного шанса, что это «что-то» может быть настоящим. Без игр. Без пари. Без лжи.

Я не могу дышать. Слёзы, которых не было всю ночь, подступают к горлу, жгут глаза.

— Зачем ты всё это говоришь? — вырывается у меня шёпотом.

— Потому что я проиграл, Маша. Окончательно и бесповоротно. — Он опускается на одно колено. Просто, без пафоса. Его взгляд твёрдо держит мой. — Я проиграл тебе. Ты выиграла меня. Навсегда. Все мои принципы, вся моя гордыня, вся моя чёртова уверенность — всё это оказалось ничтожно перед тобой. И я не хочу ничего выигрывать. Я хочу сдаться. На твоих условиях. На условиях правды.

Он отпускает мою руку, и его пальцы скользят в карман. Он достаёт маленькую, бархатную коробочку. Открывает её.

Внутри лежит кольцо. Простое, из белого золота, с одним небольшим, но невероятно ярким бриллиантом. Оно светится холодным, чистым огнём.

— Ты уже доказала, что сильнее меня. Теперь докажи, что можешь быть счастливой со мной. Вместе с нами. — Он обводит взглядом детей, Алису, мою маму. — Маша, выйдешь за меня?

Тишина в зале становится абсолютной. Я слышу только бешеный стук собственного сердца. Вижу слёзы на глазах мамы. Вижу, как Алиса зажимает рот рукой, а глаза её сияют. Вижу, как Саша и Настя смотрят то на меня, то на Александра, затаив дыхание. Вижу, как Люся сложила ладони в молитвенном жесте.

Я смотрю на кольцо. На его руку, которая чуть дрожит. Поднимаю взгляд на его лицо. Настоящее, без масок, без защиты. Уставшее, любящее, отчаянно надеющееся.

И вся та ложь, вся игра, вся месть — разбивается вдребезги о простую, непреложную истину, которая звучит во мне громче любого довода разума: я люблю этого человека. Несмотря ни на что. Из-за всего.

Слёзы, наконец, прорываются и текут по моим щекам. Я не пытаюсь их смахнуть. Я опускаюсь перед ним так, чтобы мы были на одном уровне, и кладу свою ладонь на его, которая держит кольцо.

— Да, — говорю я, и голос, полный слёз, звучит твёрдо и ясно. — Да, Саша. Тысячу раз да.

Он выдыхает, как будто держал дыхание целую вечность, и его лицо озаряется улыбкой — не торжествующей, а счастливой, по-мальчишески растерянной. Он снимает кольцо с бархата и надевает мне на палец. Оно оказывается впору.

Потом он встаёт и поднимает меня за собой. И прежде чем я успеваю что-то сказать, он притягивает меня к себе и целует. Поцелуем причастия. Поцелуем обещания. Поцелуем начала.

А вокруг нас раздаются аплодисменты. Сначала тихие — от моей мамы и Алисы. Потом громкие, восторженные — от детей, которые уже бегут к нам, обнимая нас за ноги. А потом — от сотрудников, которые, привлечённые странным поведением их босса, начали стекаться в зал и, остолбенев, увидели ту самую сцену, которую никто не ожидал увидеть в день рождения.

Но мне уже всё равно. Война окончена. Мы оба проиграли в ней. И оба выиграли нечто неизмеримо большее.