Встречное пари

Глава 30. Александр

Проект «Феникс» закрыт. Подписано. Деньги потекут в нужное русло. Игорь доволен, хлопает меня по плечу, говорит что-то про гениальное решение доверить это ей. Я киваю, не слушая. Победа не приносит кайфа. Она лишь расчищает пространство для главного.

Пари висит на стене календаря жирной, дурацкой датой — 23 февраля. Осталось меньше месяца. Раньше это был дедлайн, чтобы доказать Игорю, что он ошибается. Теперь это просто дата. Я уже всё доказал себе. Она не «как все». Она — другая. Единственная, кто не сломалась, не прогнулась, не заискивала.

Мне нужно видеть её. Не только для отчета. Мне нужно смотреть ей в глаза, когда задам вопрос, который крутится в голове с того момента, как я отправил ей сообщение про Алису и получил ответ про «смещение структур». С тех пор, как понял, что её «идеальная семья» — это дырявая лодка, в которой она одна тянет весла, а её капитан спит на берегу.

Вызываю её к себе. Формально — для подведения итогов по «Фениксу». Она приходит с планшетом, готовая к разговору о цифрах. Садится, спина прямая, взгляд деловой. Красивая. Умная. Неприступная. Та самая, которая нужна мне. Не для постели — хотя и это отчаянно хочется. Для всего. Для жизни, которую выстроил в воображении за время этого полёта в Амстердам и обратно.

— Отчёт принят, — начинаю я, отодвигая стопку бумаг в сторону. Жест должен быть ясным: всё это — ерунда. — Работа сделана блестяще. Поздравляю.

— Спасибо, — кивает она. Ждёт «но». Ждёт подвоха. Привыкла.

— Премия будет существенная, — продолжаю я, глядя не на бумаги, а на неё. На её руки, сжатые на коленях. На губы, поджатые в тонкую ниточку. — Вы её заслужили.

— Я просто делала свою работу.

— Вот об этом и поговорим. О работе. — Я откидываюсь в кресле, смотрю прямо на неё. Ловлю её взгляд и не отпускаю. — Мария, зачем вы здесь?

Она моргает, слегка теряется. Не ожидала такого поворота.

— Я… помощник финансового директора. Я выполняю…

— Не должностную инструкцию, — обрываю я. Голос звучит тише, но твёрже. — Вы. Зачем вы здесь? В этой компании, на этой работе, которая выжимает из вас все соки, отнимает силы, которые вы могли бы тратить на свою… — делаю паузу, давая слову прозвучать с нужной, ядовитой интонацией, — идеальную семью?

Я вижу, как по её лицу пробегает тень. Не злости. Боли. Я попал в цель. В самую точку её фальшивого благополучия. Её идеальная семья — это тот щит, за который она всегда пряталась. Пора его разбить.

— У меня всё в порядке с семьёй, — говорит она, но в голосе уже нет прежней железной уверенности. Есть усталое, заученное повторение мантры.

— Всё в порядке? — переспрашиваю я, не отводя глаз. — Тогда почему, когда у вашего сына шишка на полголовы и смещение каких-то там структур в мозге, вам приходится отпрашиваться у Игоря, а не говорить: «Дорогой, отвези сына к врачу»?

Она бледнеет. Её пальцы впиваются в колени. Я перешёл грань. Вторгся на запретную территорию. Мне плевать.

— Это не ваше дело, — выдавливает она сквозь зубы. В её голубых глазах вспыхивает огонь. Не смущения, а ярости. Отлично. Лучше ярость, чем ледяная вежливость.

— Сделал своим делом, — парирую я. — Вы — мой ценный актив. Ваше состояние влияет на эффективность. А ваше состояние, Полянская, говорит мне, что вы загнаны в угол. Что вы тратите себя на то, что не стоит этой траты. Так зачем вы здесь? Чтобы доказать что-то свёкру и мужу? Чтобы заработать на круассаны? Или потому, что здесь, за этим столом, вы наконец-то чувствуете себя живой?

Она вскакивает. Её сдержанность треснула.

— Вы не имеете права!

— Имею! — мой голос звучит громко, властно, перекрывая её. Я тоже встаю, опираясь ладонями о стол. Мы стоим друг напротив друга, разделённые лишь шириной столешницы. Два хищника, сорвавших маски. — Потому что я вижу, на что вы способны. И мне отвратительно смотреть, как вы тратите себя на равнодушие того, кто не в состоянии вас оценить.

Я сказал это. Прямо. Жестоко. Искренне.

Она замирает, словно я её ударил. Дыхание её сбилось. Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, в которых мелькает шок, стыд, унижение и… странное, дикое облегчение. Кто-то наконец назвал вещи своими именами. Кто-то увидел.

— Вы… вы ничего не понимаете, — шепчет она, но в шепоте уже нет силы.

— Понимаю, — говорю я тише, снижая накал, но не отступая. — Понимаю, что такое тратить жизнь не на то. Понимаю, что такое проиграть. Я проиграл семью. Вы проигрываете себя в своей. Зачем?

Это уже не допрос. Это вопрос. От мужчины к женщине. От того, кто сломался и собрался заново, к той, кто ещё ломается внутри.

Она молчит, глотая воздух. Глаза блестят. Она не позволит себе заплакать здесь. Не передо мной. Её гордость сильнее.

— Я здесь, потому что мне это нравится, — наконец говорит она, выпрямляясь. Собирая осколки своего достоинства. — Мне нравится чувствовать, что я что-то решаю. Что от меня что-то зависит. Что я не просто… функциональное приложение к чьей-то жизни.

— Вот и ответ, — киваю я, чувствуя дикое, первобытное удовлетворение. Она сказала правду. Мне. — Так и должно быть. Вы рождены не для того, чтобы быть приложением.

Мы стоим в тишине. Напряжение между нами не спало. Оно переплавилось во что-то иное. Густое, тяжёлое, невероятно сексуальное. Она призналась в слабости. Я обнажил свою заинтересованность. Игра в кошки-мышки закончилась. Началось что-то настоящее.

— Всё, — говорю я, отводя взгляд первым, давая ей передышку. — Итоги подвели. Можете быть свободны.

Она медленно берёт свой планшет, не сводя с меня глаз. Потом кивает, разворачивается и идёт к двери. У самой двери оборачивается.

— Александр Валентинович?

— Да?

— Спасибо. За… оценку моей работы.

Она уходит. Я остаюсь один. В кабинете пахнет её духами и нашей общей, выплеснутой наружу яростью и правдой.

Пари? К чёрту пари. Я получил сегодня нечто большее. Я получил её истину. И теперь знаю точно: её «идеальная семья» — карточный домик. Осталось дождаться, когда его сдует. И быть рядом, чтобы предложить ей настоящую крепость. Мою.

До 23 февраля осталось три недели. Но мой личный отсчёт начался сегодня. Отсчёт до того момента, когда она перестанет быть Полянской. И станет моей.