Встречное пари

Глава 7. Мария

Суббота. День, который должен быть спасением, а ощущается как продолжение пытки. Только пытка другая — семейно-дружеская, приправленная фальшивым радушием и взглядами, которые колют кожу, как иголки.

Мы идем по торговому центру. Осенний свет льётся через стеклянный купол, детишки носятся вокруг, а я чувствую себя актрисой в очень плохой пьесе. В главной роли — «идеальная семья Полянских». Сценарий пишет Дима. А я забыла свои реплики.

Рядом — Лешка с Ленкой и их дочка Дашенька. Леха, давний друг моего мужа времён университета, громкий, щедрый душой и кошельком. Он сейчас на корточках рядом с Настей и своей Дашкой, объясняет что-то про конструктор с таким энтузиазмом, будто это последнее изобретение человечества.

— Видишь, Настенька, тут шестерёнка должна сюда, а потом ВЖУХ! И всё поедет!

Настя смотрит на него, раскрыв рот, а потом одаряет его сияющей улыбкой. Леха в ответ смеётся, и его смех — такой громкий, искренний — разливается по залу. Он подхватывает Настюшку, сажает себе на плечи и берет свою дочурку за ручку. — Теперь Настина очередь покататься.

Я смотрю на них и чувствую тёплую волну благодарности. Леха — как глоток свежего воздуха. Мои дети его обожают.

А потом мой взгляд скользит назад.

В пяти шагах от нас плетутся Дима и Елена. Ветерок доносит обрывок их разговора. Низкий, ворчливый голос Димы:

— …лишь бы деньги тратить. Игрушки, кафе… Поход в магазин как стратегическая операция по опустошению кошелька.

Ленка тихо смеётся. Не осуждающе, а… солидарно. Сочувственно.

— Ну, Дим, не переживай. Зато дети рады, — говорит она, и в её голосе сквозит та же едва уловимая снисходительность, что и у него.

Стыд. Горячий, всепоглощающий, унизительный стыд накрывает меня с головой. Мне стыдно за него. Перед Лешкой. Перед детьми, которые этого не слышат, к счастью. Перед самой собой. Потому что я позволяю это. Позволяю, чтобы моего мужа жалели из-за его скупости. Чтобы нашу жизнь, наши скромные семейные радости обсуждали как дурной тон.

Мы заходим в кафе — уютное, пахнущее корицей и кофе. Леха, не глядя в меню, заказывает детям огромные молочные коктейли с пирожными. Дима, изучая прайс, демонстративно вздыхает.

— Саша, Настя, сок будете? Яблочный. Он полезнее.

Я вижу, как лица детей немного падают. Они видели розовый коктейль с зонтиком у Дашки. Но протестовать не смеют. Просто кивают.

Лешка пытается возразить:

— Да ладно, Дима, давай уж…

— У них и так сахара много в рационе, — отрезает Дима, даже не взглянув на друга. — Маша слишком их балует.

Я сжимаю пальцы под столом. Я балую. А он — блюдёт здоровье. Идеальный отец. Я опускаю глаза в чашку с чаем, который внезапно кажется мне полным желчи.

— Ну, как там твой новый ад, Маш? — спрашивает Леха, пытаясь сменить тему. Его глаза по-доброму лукавят. — Говорят, у вас там зверинец, а не офис.

Я улыбаюсь, стараясь, чтобы улыбка выглядела естественной.

— Зверинец — это точно. Но интересно. Очень многому приходится учиться заново.

— Горностаев там, да? — Леха присвистывает. — Это ж легенда. Знакомый моего брата с ним на яхтах отдыхал, говорит, характер — огонь. Но дело своё знает.

— Знает, — подтверждаю я. И чувствую, как на щеках появляется румянец. К чёрту, я краснею? От упоминания его фамилии?

Елена поднимает на меня взгляд. Её глаза — светлые, холодные — медленно скользят по моему лицу, будто читая что-то между строк.

— Да уж, должность-то солидная, помощник финансового директора в таком холдинге, — говорит она, помешивая ложечкой свой латте. Голос сладковатый, как детский коктейль. — Как бы голова от такого восторга не закружилась. Ты же, Маш, к такому-то не привыкла. Из декрета сразу в топ — резко.

Удар. Искусно замаскированный под заботу. Я открываю рот, чтобы ответить что-то колкое, но Дима опережает меня.

— Абсолютно с тобой согласен, Лен, — говорит он, и его поддержка жены нашего друга звучит так естественно, так привычно, что у меня перехватывает дыхание. — Я сам об этом говорю. Папа, может, и хотел как лучше, но… Там же своя атмосфера, свои правила. Легко не туда пойти, не то сказать.

Он говорит это, глядя на меня. И в его взгляде нет поддержки. Есть… предостережение. И раздражение. Раздражение тем, что я оказалась в месте, которое он считает «не своим» для меня. Тем, что я нарушила иерархию. Его иерархию.

Лешка хмурится.

— Что вы, как сговорились! Машка всегда была умнейшей! Золотые медали и красные дипломы просто так не раздают. Втянется — и всех построит, вот увидите. — Он подмигивает мне.

Я пытаюсь улыбнуться в ответ, но губы не слушаются. Я чувствую себя на стуле голой. Меня обсуждают. Оценивают. Муж и… подруга? Союзница? Ставят мне оценки. И мой муж — в жюри, которое вынесло вердикт: «не дотягивает, слишком высоко забралась».

— Спасибо, Леш, — тихо говорю я. И в этот момент ловлю себя на дикой, предательской мысли: уж лучше бы скорей наступил понедельник.

Мысль настолько чудовищная, что я едва не роняю чашку. Понедельник. Офис. Стеклянные стены. Задания-ловушки. Эллочка с её ядовитой улыбкой. И… Александр с его карими, режущими лезвиями глазами. И его грубые и циничные вопросы, на которые нужно находить остроумные ответы.

И это — предпочтительнее. Чем вот это. Чем этот фарс идеальной семьи. Чем этот взгляд мужа, полный не веры, а сомнения. Чем эта слащавая «забота» Ленки, от которой тошнит.

Потому что там, в офисе, со мной хотя бы честно. Там не надевают масок. Там нападают в открытую. А здесь… Здесь всё пропитано ложью. И самая горькая ложь в том, что я до сих пор сижу за этим столом и делаю вид, что всё в порядке.

Мы доедаем в почти полном молчании. Дети, почуяв напряжённость, притихли. Леха смотрит то на меня, то на Диму, понимая, что что-то не то, но не понимая до конца — что именно.

Я забираю у Лехи спящую на руках Настю. Прижимаю дочку к себе, вдыхая её детский запах. Это — реально. Это — моё.

А всё остальное — фасад. И на этом фасаде появилась трещина. Глубокая, зияющая. И я боюсь, что если тронуть его пальцем, он рассыплется в пыль, обнажив то, на что я готова смотреть меньше всего.