Встречное пари

Глава 58. Мария

Больничная жизнь входит в ритм, странный и монотонный, как тиканье капельницы. Главный герой дня — дренажная трубка. Я слежу за ней, как часовой. Каждый день Сашу осматривает врач, каждый день говорит одно и то же: «Всё хорошо, идём по плану». Эти слова становятся мантрой, возвращающей меня к жизни.

Александр — неотъемлемая часть этого нового графика. Он не «заходит». Он «дежурит». У него нет дел поважнее.

Сегодня утром он приносит не просто пакет с булками из больничной столовой. Он появляется с термосом и двумя крутыми бумажными стаканчиками.

— На, пробуй, — говорит, ставя один передо мной.

Я открываю крышку. Оттуда поднимается густой, пряный аромат.

— Это что?

— Правильный бульон. Из той грузинской столовой рядом с офисом. Тётя Манана, хозяйка, чуть не убила меня, когда я сказал, для кого. Говорит, для ребёнка и матери после операции её бульон — как лекарство. Налила полный термос.

Я делаю глоток. Горячий, наваристый, с легкой кислинкой лимона и зеленью. Он разливается теплом по всему телу, по пустому, забывшему о еде желудку. Это первый вкус, который я ощущаю за последние дни.

— Спасибо, — говорю я, и голос звучит хрипло. — Это… очень кстати.

— Я так и думал, — он хмыкает и отворачивается, будто сделав что-то незначительное.

Саша, уловивший новый запах, тут же требует свою долю. Александр наливает бульон в его тарелку, аккуратно кормит его с ложки, придумывая историю про «волшебный эликсир силы», который готовят в секретной пещере где-то в горах. Саша слушает, раскрыв рот, и съедает всё без капризов.

После завтрака начинается «развлекательная программа». Александр достаёт из сумки старую, видавшую виды шахматную доску.

— Вот это, дружище, — говорит он, расставляя фигуры, — не морской бой. Это война умов. Готов проиграть?

— Я научусь! — с вызовом говорит Саша, уже увлечённо хватая ладью.

Я наблюдаю со стороны. Александр не поддаётся. Он играет серьёзно, но после каждого хода объясняет: «Вот если бы ты пошёл конём сюда, ты бы поставил вилку. Запомни». Он терпелив, как я никогда не видела его в офисе. Он не срывается, когда Саша по рассеянности сбивает фигуры своей непослушной левой рукой. Просто собирает их и говорит: «Ничего, бывает. Концентрация».

Через час Саша, к собственному восторгу, ставит ему мат в три хода, который Александр сам же и подсказал ему пять минут назад. Триумфу нет предела. Мой сын сияет, как солнце.

— Мама, я его обыграл! Дядю Сашу!

— Я видел, — сухо парирует Александр, скрывая улыбку. — Мне теперь придётся тренироваться. Или заказывать тот эликсир силы для себя.

Днём приходит мой дикий, отчаянный друг Люська. Она врывается в палату, как ураган в юбке-миди, с огромным пакетом.

— Всё, я здесь! — объявляет она, целуя меня в щёку. — Привезла всё необходимое для выживания в этом склепе. — Она начинает выкладывать на тумбочку: дорогой молотый кофе мелкого помола, килограмм мандаринов, новые журналы и — самое главное — пачку цветной бумаги и клей. — Для архитектурных проектов, — поясняет она, подмигивая Саше.

Пока она заливает кипятком из столовой кофе в больничных кружках, её зоркий взгляд сканирует Александра, который в это время строит с Сашей бумажный самолёт нового поколения.

— Так, — шепчет она мне на ухо. — Это уже не просто «босс» и не «объект мести». Это что-то на постоянной основе.

— Он просто помогает, — так же тихо отмахиваюсь я.

— «Просто помогает» не смотрит на тебя так, как будто ты — единственный источник света в этом царстве уныния, — парирует Люся. — А ты на него не смотришь вообще. Потому что боишься, что если посмотришь, уже не сможешь отвести взгляд. Я права?

Я не отвечаю. Потому что она права. Я избегаю встречаться с ним глазами. Потому что в его взгляде больше нет той хищной игры, того расчёта. Там теперь что-то твёрдое, спокойное, тёплое. И это страшнее любой ярости.

Позже, когда Люся уезжает, забрав с собой список поручений (купить Саше новую пижаму, заехать к маме и Насте), в палате снова остаёмся мы втроём. Вечерняя процедура — купание Саши под душем. Пока я намыливаю худенькое тельце моего сына, Александр держит мешок, в который по трубке из головы моего ребенка медленно течет жидкость, и развлекает его разговором о мощности двигателя в новом «Ламборгини». Саша, заворожённый техническими подробностями, даже забывает постесняться перед ним.

Когда Саша наконец засыпает, накормленный и уставший от дня, я снова оказываюсь на своём диване. Александр сидит в кресле, листая что-то на телефоне. Тишина не давит. Она… обволакивает.

Я смотрю на спящего сына. На мужчину в кресле. И понимаю, что ненависть, которая горела во мне холодным огнём, погасла. Не растворилась, не ушла — просто сгорела дотла в горниле этих нескольких дней. Осталась только огромная, всепоглощающая благодарность. И что-то ещё. Не желание. Не страсть. А тихая, глубокая потребность, чтобы это спокойное, сильное присутствие рядом не заканчивалось.

Он поднимает глаза и ловит мой взгляд. Я не отвожу его. Впервые за много дней.

— Завтра, — говорит он тихо, — привезу ту пасту, что он просил. И новые журналы с машинами.

Я просто киваю.

— Спасибо, — говорю я. И в этом слове — не формальность. Всё.

Он снова кивает, и в уголке его губ появляется что-то вроде улыбки. Простой. Человеческой.

И в этот вечер, впервые с того страшного дня, я засыпаю почти сразу. Не потому что вымотана. Потому что чувствую — за нами присматривают. И этот «дозор» надёжнее любой брони.