Запомните нас такими

41

Зои

Было ровно 16:38, когда на кухонном столе зазвонил мамин телефон. Мы с мамой на мгновение замираем, когда наши взгляды встречаются над кухонной раковиной.

Прошло чуть больше недели с момента моего приема в кабинете доктора Санчес, и каждое мгновение с тех пор было не чем иным, как чистой пыткой. Я проходила через это миллион раз, ожидая результатов анализов крови и анализов костного мозга, но ни один из них не ставил меня в такое затруднительное положение, как этот.

Каждый раз, когда за последнюю неделю звонил телефон, часть меня умирала. Предвкушение и тревога не были похожи ни на что, что я когда-либо испытывала в своей жизни.

На кухне тишина, если не считать звука звонящего телефона мамы, и я наблюдаю, как она опускает взгляд и судорожно втягивает воздух.

— Это доктор Санчес, — бормочет она, ее взгляд возвращается ко мне.

Мои колени дрожат, и я хватаюсь за край стойки, когда пульс в ушах учащается, стуча так громко, что это оглушает. Мамина рука тянется к телефону, и я наблюдаю за ней, как ястреб, когда мой папа подходит ко мне сзади, его рука мягко ложится мне на спину для поддержки.

Мама бросает взгляд на папу через мое плечо, и мы все, как один, кажется, облегченно вздыхаем, когда мама принимает звонок и подносит телефон к уху.

— Привет, — говорит она дрожащим голосом.

— Эрика, привет. Это Николь, — голос доктора Санчес, кажется, гремит в трубке, несмотря на то, что звонок был отключен по громкой связи. — Извините, что заставила вас ждать. Не могу представить, что, должно быть, крутилось у вас в голове всю последнюю неделю. Однако я только что получила результаты Зои. Я думаю, будет лучше, если вы завтра придете в офис.

— Нет, — выдыхаю я едва слышно.

Если бы это были хорошие новости, она бы просто сказала, что со мной все хорошо. Она бы избавила нас от страданий. Она очень востребованный онколог, многие пациенты проходят через худший вид ада. Ее время слишком важно. Она не стала бы относиться к этому небрежно или упускать подобную встречу.

— Конечно, мы согласуем наши расписания, — говорит моя мама, ее голос срывается, когда она выдерживает пристальный взгляд отца, они оба в ужасе. — Но при всем моем уважении, доктор, мы все сейчас здесь. Никто из нас не сомкнет глаз, пока не узнаем. Пожалуйста, — умоляет она. — Нам нужно знать сейчас.

Наступает короткое молчание, и когда доктор Санчес издает болезненный вздох, мамины непролитые слезы текут по ее щекам.

— Хорошо, — успокаивающе говорит доктор Санчес, побуждая маму перевести разговор на громкую связь. Она обходит кухонную стойку, заключает меня в объятия и прижимает к себе крепче, чем когда-либо прежде. — Я предпочитаю не ставить такого рода диагноз по телефону, но, учитывая ваши обстоятельства, я рада пойти вам навстречу.

Доктор Санчес замолкает на секунду, и к тому времени, как она продолжает, все мое тело сотрясает сильная дрожь, а по лицу уже текут слезы.

— Зои, милая, ты здесь?

— Да, — отвечаю я срывающимся голосом.

— Мне жаль, но твои подозрения были верны, — говорит она мне таким же разбитым голосом, каким я себя чувствую. — Твои анализы крови и биопсия костного мозга показывают огромное количество лейкозных клеток в твоем организме.

Я прерывисто вдыхаю, так громко, что прерываю ее, и падаю в объятия матери, когда папа хватает меня за талию, чтобы удержать на ногах.

— Нет, — кричу я, слезы текут так быстро, что мое зрение затуманивается, когда из кухни доносятся мамины убитые горем всхлипы. — Нет, я не могу пройти через это снова.

— Мне жаль, Зои. Я знаю, что это нелегкая новость, — говорит мне доктор Санчес, ее успокаивающий голос никак не ослабляет ужас, разрывающий мою грудь. — Это довольно агрессивно. Однако мне нужно будет провести дополнительные тесты, чтобы определить, насколько продвинут твой случай, и распространились ли эти раковые клетки и как далеко. После этого мы сможем разработать план лечения.

Рыдания вырываются из моего горла, пока мама с папой больше не могут меня поддерживать, их собственное горе овладевает ими, когда мы вместе рушимся на кухонную плитку.

Мое лицо закрывается руками, слезы скапливаются в ладонях.

Мама и папа заключают меня в объятия, пока доктор Санчес продолжает, произнося слова, которые не доходят до моих ушей, поскольку ее предыдущие слова повторяются в моей голове.

Твои подозрения были верны.

Огромное количество лейкозных клеток в твоем организме.

Довольно агрессивно.

Провести дополнительные тесты, чтобы определить, насколько продвинут твой случай.

Распространились ли эти раковые клетки и как далеко.

Это обрушивается на меня, как гребаный поезд.

У меня рак.

Еще раз.

И на этот раз он агрессивен.

Мама и папа заканчивают разговор с доктором Санчес, сидя на кухонном полу, и ни один из них не может составить правильного предложения. Затем, с обещанием прийти завтра, мамин телефон падает на землю рядом с нами, разбивая экран.

— О, Зои, — всхлипывает она, уткнувшись лицом в изгиб моей шеи, ее слезы капают мне на ключицу, а я просто сижу и плачу, чувствуя себя разбитой и опустошенной, весь мой мир рушится вокруг меня. Мой выпускной год должен был пройти не так. Я должна была создавать воспоминания, ходить на вечеринки и, затаив дыхание, ждать, когда Ной вернется ко мне домой.

Но теперь...

Опустошение сжимает меня, как тиски, пока я больше не могу дышать, и пока мои родители разваливаются на части, готовясь к войне, в которой я не знаю, хватит ли у меня сил победить, я обнаруживаю, что выбегаю за дверь с ключами в руке.

Я в полном замешательстве выезжаю с подъездной дорожки и сижу в абсолютной тишине, выжимая из Рендж Ровера максимум. Солнце быстро опускается с неба, низко опускаясь за горизонт, а мой телефон сходит с ума от звонков и сообщений от мамы и папы. Но есть только одно место, где я хочу быть прямо сейчас, одно место, где мне нужно быть, чтобы ослабить подавляющую панику и страх, пронизывающие мое пораженное раком тело.

Мне нужен мой дом. Мое сердце. Мне нужно, чтобы он обнял меня и сказал, что все будет хорошо, что я переживу это, что независимо от того, с какой горой нам придется столкнуться, мы взойдем на нее вместе и окажемся снова по ту сторону, и вся наша жизнь впереди.

Уже около 19:30 вечера, когда я заезжаю на одну из многочисленных парковок кампуса в Калифорнийском университете, сразу за футбольным стадионом и ближе всего к общежитию Ноя. Повсюду люди, и я быстро пытаюсь взять себя в руки, но это бесполезно. Никакое количество протирание глаз не сможет скрыть опустошение, охватившее меня.

Выглянув через лобовое стекло, я нахожу группу парней, и когда я узнаю в одном из них товарища Ноя по команде, я присматриваюсь к толпе поближе и, наконец, нахожу Ноя среди них.

Они выглядят так, словно собираются куда-то пойти, может быть, поужинать или позаниматься. Все, что имеет значение, — это рухнуть в объятия Ноя и чертовски надеяться, что он сможет каким-то образом притупить боль внутри меня. Сказать мне, что все будет хорошо, что он будет прямо здесь, держа меня за руку, и что мне не нужно бояться.

Отчаяние разливается по моим венам, и я хватаюсь за ручку, широко распахивая дверь. Когда я вываливаюсь на асфальт, мой взгляд снова устремляется вверх, ища его. Новые слезы текут по моему лицу, когда я нахожу его в центре группы футболистов. Они переходят дорогу, направляясь к какому-то залу, и пока он разговаривает с парнем рядом с ним, на его лице расплывается ослепительная улыбка, и я останавливаюсь.

Он оживленно разговаривает, и я, наблюдая за его движениями, улыбаюсь. Он всегда говорит так оживленно, только когда говорит обо мне или Линке, и я понимаю, насколько он открылся своей жизни здесь. Ему нелегко открыться или говорить о самых важных вещах, и тот факт, что он может делать это с этими новыми людьми, красноречиво говорит о том, как далеко он ушел от обезумевшего мальчика, которым был год назад.

Его мир только-только возвращается на круги своя, и та тьма, которая так долго омрачала его, только что рассеялась, но сейчас? Как я могу так с ним поступить? Как я могу рассказать ему о своем диагнозе и осветить прогресс, которого он добился?

Я собираюсь рассказать ему. Это не то, что я могу скрыть от него, потому что я хочу быть эгоисткой. Мне нужно, чтобы он был рядом со мной во всем этом, потому что я просто не переживу этого без него. Но я не обязана говорить ему об этом сегодня вечером. Мне не нужно выпаливать это посреди улицы в присутствии всех его новых друзей. В ближайшие несколько лет моей жизни я мало что смогу контролировать, но это... я могу.

Я подожду, пока не обдумаю все это и не придумаю лучший способ сообщить ему новость, но я не могу долго ждать. Доктор Санчес собирается ускорить проведение этих анализов, и я вернусь в тот же старый лечебный центр, подключенная неизвестно к чему, получающая самую интенсивную форму химиотерапии, и он будет нужен мне прямо рядом. Но более того, если я пройду через что-то из этого без него, буду нести все ту же старую чушь о попытках защитить его от этого, он никогда мне этого не простит. Это причинит ему такую глубокую боль, что он не будет знать, как оправиться от нее.

От этой мысли из глубины моей груди вырывается стон, и я обнаруживаю, что медленно возвращаюсь к своей машине, устраиваюсь на сиденье и закрываю за собой дверь, не в силах отвести от него глаз.

Рано или поздно мне придется разбить его сердце, и он сломается так, как никогда раньше. Известие о моем диагнозе уничтожит его, и, несмотря на то, что я еще не знаю многих подробностей о тяжести моего рака, я знаю, что он будет думать о худшем.

Нажимая кнопку "Пуск", я готовлюсь покинуть свое место, прежде чем мои руки падают на колени, и я обнаруживаю, что просто наблюдаю за ним. Он почти у входа в зал, и я не могу не задаться вопросом, была ли бы моя жизнь с ним такой в следующем году. Только... Полагаю, я поменяю классные комнаты на клинические. Я до сих пор помню все эти уколы иглами, интенсивную химиотерапию, из-за которой я сильно заболела, но теперь все намного хуже, когда я понимаю, что на самом деле поставлено на карту.

Группа Ноя исчезает в холле, только он отстает, вытаскивая телефон из кармана, и мгновение спустя его имя печатными буквами написано на приборной панели моей машины, мягкий звук его звонка раздается по Bluetooth.

Он стоит под фонарями здания, и я вижу его так отчетливо, просто вбираю в себя, что чуть не пропускаю звонок, но не могу заставить себя позволить ему прозвучать.

— Привет, — говорю я, заставляя себя улыбнуться, в то время как слезы продолжают катиться по моим щекам.

— Ты в порядке? — спрашивает он, все его тело напрягается, напоминая мне о том, что он сказал в своей машине на прошлой неделе, о том, как он может определить, что я плачу, только по звукам моего неровного дыхания.

— Буду, — говорю я ему, не желая лгать, только не об этом. — Когда я смогу увидеть тебя в следующий раз?

— Детка, — говорит он, меняя тон. — Это была худшая смена темы, которую я когда-либо слышал. В этом не было ни капли утонченности.

— Эй, я никогда не претендовала на утонченность.

Он смеется, но смех получается натянутым.

— Зо? — подсказывает он.

— Это была тяжелая ночь, — признаю я. — Но со мной все будет в порядке. Я не хочу, чтобы ты беспокоился об этом.

— Правильно, потому что это возможно.

— Правда, — настаиваю я. — Я направляюсь к Хоуп. Мы собираемся пойти в кино с попкорном и мороженым. Кто знает, может быть, я даже найду бонг, спрятанный у нее под кроватью.

— Даже не шути на эту тему, — говорит он мне, засовывая руку поглубже в карман и прислоняясь спиной к стене массивного здания. — Я пропустил всю эту историю с косяком мимо ушей в прошлые выходные, но это все. После того, как мне пришлось тащить твою задницу всю дорогу домой, пока ты во всю глотку распевала Тейлор Свифт, я объявляю это твоей маленькой экспериментальной фазой. Разве ты не можешь разочаровать своих родителей каким-нибудь другим способом?

Я пожимаю плечами, хотя и знаю, что он не видит.

— Я имею в виду, мама нашла коробку с презервативами в моем боковом ящике.

Я смотрю, как вытягивается его лицо.

— Ты лжешь. Скажи мне, что ты, блядь, лжешь.

— Стала бы я лгать о практике безопасного секса?

— Черт, — бормочет он. — Твой отец съест меня живьем.

Я смеюсь, вытирая лицо и понимая, что непрерывный поток слез наконец-то начал ослабевать.

— Что ты делаешь сегодня вечером?

— Просто собираюсь поужинать с командой. Предполагалось, что на нем будем только я и несколько парней, но тренер считает, что нам нужно еще немного сблизиться, поэтому это превратилось в обязательный командный ужин, — объясняет он. — Я не удивлюсь, если он проверит нас на знание друг друга прямо во время еды.

— В таком случае, возможно, мне нужно начать делиться всеми твоими самыми постыдными секретами со всеми твоими товарищами по команде.

— Ты бы не посмела, — говорит он, и ослепительная улыбка озаряет его лицо, которую он приберегает только для меня.

— Хочешь поспорить?

Ной усмехается, чертовски хорошо зная, что каждый секрет, которым мы когда-либо делились, остается между нами в безопасности.

— Эй, послушай, — говорит он. — У меня игра в пятницу вечером здесь, на нашем стадионе, и я подумал, если у тебя не слишком много школьных занятий, ты бы хотела прийти? Начало только в семь, так что у тебя будет достаточно времени, чтобы добраться сюда после школы.

— Ной-Любовь-всей-моей-жизни-Райан, почему ты говоришь как тринадцатилетний пацан, впервые приглашающий девушку на свидание?

— Просто скажи мне, что придешь на мою игру.

Я смеюсь, улыбка растягивается прямо на моем лице, когда я понимаю, что впервые с тех пор, как я покинула свое место жительства, мне намного легче дышать.

— Я с удовольствием.

— Отлично, избавляет меня от необходимости возвращаться домой и тащить сюда твою задницу, брыкающуюся и вопящую.

— Ты бы не посмел, — бросаю я вызов.

Он усмехается.

— Хочешь поспорить? — говорит он, подражая моему предыдущему комментарию, и, черт возьми, я знаю, что он бы так и сделал. Нет ничего, что он любит больше, чем видеть меня на трибунах, наблюдающей за его игрой, и, честно говоря, нет ничего, что я люблю больше, чем быть там.

Кто-то выходит из зала, ловит взгляд Ноя и показывает ему поторопиться.

— Черт. Я должен идти, но, Зои, — бормочет Ной, не очень довольный этим. — Ты же знаешь, что я чертовски люблю тебя, правда? Несмотря ни на что.

Я киваю, хотя он меня не видит.

— Несмотря ни на что, — повторяю я. — Я поговорю с тобой позже.

— Ладно, без бонгов, ладно? Я серьезно.

— Да, сэр.

— Вот так-то лучше. — Он на мгновение замолкает, и я наблюдаю, как он отталкивается от стены здания, не желая заканчивать разговор. Он делает глубокий вдох, и грустная улыбка растягивает его губы, заставляя меня задуматься, знает ли он, что я снова что-то скрываю от него. — Пока, Зо.

— Пока, Ной, — шепчу я, посылая безмолвную клятву, что не заставлю его долго ждать, прежде чем, наконец, скажу ему то, что потенциально может его уничтожить.