Запрещенный ритуал - 3

Глава 20

Через два часа я прокралась по затихшему дому в детскую. Малышей пора была кормить, грудь отяжелела, по животу побежало молоко.

Вирр и Куш, обернувшись оцелотами, скрутились в клубок, откуда торчали три крошечных розовых носика.

— Не дают подойти, госпожа, — пожаловался Файрон и встряхнул распашонкой. — Рычат, шипят.

— Это у них шок и временное помешательство. Сейчас наведем порядок.

Куш зашипел, когда я протянула руку, но тут же прижал уши, получив по лбу.

— Хвост оторву! — Пообещала я, распуская шнуровку на груди.

Шани захныкала, она всегда была самой голодной. И жадной.

Куш обернулся и смотрел за кормлением с таким восторгом на лице, что мне стыдно стало. А Вирр вдруг схватил Рами за шкирку и попытался спрятаться в гнезде, которое свил себе дриад. Пришлось выкуривать, угрожая тапком[1].

— Дочь и два сына, — вытер слезы Куш. — Мы богаче царей, князей и султанов.

Вирр забился в угол и ворчал оттуда, сверкая глазами.

— Если бы Руш знал…

— Я буду очень признательна, если ты мне про него не будешь напоминать. Подержи Шани столбиком, чтоб срыгнула.

Фай подал мне Дани. Я видела, как трясутся руки у Куша, и мне хотелось провалиться сквозь землю. Для зверолюдов дети — свет жизни, смысл существования, а кошки прекрасные родители. И как мне теперь быть?

— Мы дадим клятвы. — Сказал Куш. — Станем твоими рабами. Только не лишай счастья видеть, как растут дети!

— Мне не нужны рабы!

— Прости! Умоляю, прости! Прости или убей!

— Я давно вас простила. Вы не можете бороться со своей натурой и не можете не подчиняться старшему.

— Мы откажемся от рода. В храме священный огонь выжжет в крови принадлежность к Токка, над нами не будет старшего, кроме тебя. Ты же приняла в свой род детей! Прими нас!

— Зачем мне это нужно? Вы не дети. У меня и так достаточно большая семья образовалась.

— Мы откажемся от ипостаси и станем зверями, будем охранять дом и сад!

— Да вы с ума сошли! — Ненавижу моральный шантаж и шантажистов. — И устраивать вас негде, все комнаты заняты!

— На чердаке, — вдруг сказал Файрон. — Самое кошачье место!

У, предатель!

Из узкой маленькой калитки в половину человеческого роста выскользнул мальчишка-послушник в серой рясе. Поправил веревочный пояс, корзинку на руке. И пошел чинно по улице. На него и внимания никто не обратил. Пройдя улицу, послушник оглянулся и ввинтился в щель между двумя домами. Взрослый на пройдет, а дети вовсю пользовались узким ходом. Не благопристойные, понятно, они толстые и одежда у них дорогая, а всякая голытьба. Туда и крупная собака не пролезла бы, а тощий послушник запросто.

Киран пошел в храм с голодухи, рассудив, что в хорошее место его не возьмут, а в плохое он и сам не пойдет. Не хотелось ему в банду, очутиться через пару лет на каторге или повиснуть на казенной веревке. Правосудие в Милограсе быстрое. Дома-то девять детей, мать надрывается, стирает, а папаша пьет. Хоть им легче будет без лишнего рта.

В храме кормят и крыша над головой есть. А еще книги! Роскошь необыкновенная! Киран читать обожал. Хоть и гоняли его «принеси-подай-вытри-подбери» целыми днями, а все же время оставалось прошмыгнуть в библиотеку, вдохнуть запах бумаги и знаний. Ему повезло, он старший и даже в школе поучиться успел, целых три года. Получше они жили, пока отец не запил. Плотничал, зарабатывал неплохо, мог отправить первенца в школу.

[1] По орфографии «тапка» женского рода, но мне так не нравится. Поэтому — тапком.

Теперь Киран бежал так, что пятки сверкали. Повезло, что жирный брат Теобальд послал за орешками в меду, пастилой и засахаренными сливами. Только бежал Киран не к Нижнему рынку, а от него, на берег, где ютились бедняцкие хижины из брезента и досок, лодочные навесы да сараи. Влетел в очередной сарай, согнулся, уперся ладошками в коленки.

— Ой, Кир! — младшие налетели, вцепились грязными ручонками.

Трое работали тут, бляшки били для мастера артефактов. Кир сначала настороженно отнесся, а потом расслабился. Малышня при деле, платят им без обмана, спасибо Робину, что взял в артель. Мамка хоть вздохнет немного с сестренками.

— Привет, привет, привет, — Кир отдышался, потрепал светлые головки. — Не обижают вас тут?

— Да что ты, Кир, все хорошо! Мы даже Кати новое платье купили на день рождения! И ботиночки! Она так плакала от радости! — Загалдели мальки. — Хозяйка с Нориной договорилась, нам обед прямо сюда приносят! Мы сытые!

— Живо за Робином сбегайте, посоветоваться надо, а времени в обрез. Меня жирдяй послал за сливами и орешками.

Киран сел на перевернутую корзинку. Ребята переглянулись.

— Если срочное, пусть за сливами Тук сбегает.

Робин появился через полчаса. Уже и корзинка с лакомствами полная стояла, а Кир все ногти изгрыз от волнения.

— Задумали белорясные украсть Люси и Криса, чтоб госпожу выманить. Я подслушал. Детей не отдадут, всех троих в Обитель увезут и закроют. В цепи и ошейник для магов. Из наших никто не согласился, ясное дело, так они наняли четверых из пришлых. Списанных матросов с Кирайны. Сегодня и попытаются. Сморчок патер Пульхер договаривался и оплатил аванс.

— Я к госпоже, — кивнул Робин. — А вы всех наших предупредите, чтоб до ее дома не добрались. Нечего тут чужим шляться.

Все согласно загудели. Ребята были свои, из Рыбачьей Слободки, знали, чем обязаны госпоже-артефактору. На госпожу молиться надо, а ее в грязные лапы храмовников? Понятно, не стража, панцирей и оружия у них нет, а вот ножи у всех найдутся. Полезет шелупонь на Песчаную, да в драке и пострадает. Совершенно случайно. И убивать никого не надо, по руке чиркнуть, уже мразь не боеспособная будет. За драку три месяца общественных работ дают, можно и с метлой походить, не зазорно за правое дело. Наоборот, парни гордиться будут!

Брат Теобальд забрал корзинку и привычно дал подзатыльник послушнику. Долго бегал! Мог бы и поживее обернуться!

— Самые лучшие для вас искал, — Кир так же привычно чуть уклонился, втянув голову, чтоб скользом прошло, а то до вечера в голове звенеть будет. Рука у жирдяя тяжелая.

— Послушник! — в него уперся сухой палец патера Пульхера. — Сегодня пойдешь на Весеннюю, восемь. Вызовешь мальчика с сестрой на улицу. Поговорить.

— Я-а? А о чем, патер?

— Ни о чем! — Разозлился патер Пульхер. — Твое дело, чтоб они от двери хоть на два шага отошли!

— Так они не пойдут, патер, за мной.

— А ты убеди!

Перед носом мелькнула золотая монетка.

— Могу подаяние попросить, — предложил Киран. — Кухарка подаст.

— Дурак! Ты же пацан, сообрази, что пацану интересно может быть!

— Так я же его и не знаю совсем, — Кир сделал вид, что задумался. — Могу амулет попросить починить.

— И снова дурак! Амулеты мать делает, она и выйдет!

— Ну… про школу чего-нибудь. Они в школу ходят? Или дома учатся?

Патер Пульхер вопросительно посмотрел на брат Теобальда.

— Наверняка в магическую, рядом там, через три дома, — встрял брат Теобальд.

— Так каникулы же у школьников! — напомнил послушник.

— Вот и пригласи на утреннее праздничное богослужение для детей! Каникулы не повод о богах забывать. Скажешь, приехал проповедник… из Курепсы, патер Исидор! Они его знают и любят, бегом побегут!

— А он приехал разве? — засомневался Киран. За что получил еще один подзатыльник.

Патер Пульхер завел глаза к небу. С кем приходится работать!

— Какая разница! Приехал — не приехал, не твое дело!

— Выпорю! — Присовокупил брат Теобальд.

Ему тоже не улыбалось подчиняться старому сморчку. Подумаешь, патер! К старости магия выдыхается, всем известно, но дерзить патеру было боязно. Он же совсем без магии, ему кузен порадел при дворе эрла, ни в жизнь бы его сюда не назначили. Место жирное, спокойное, почет немалый. Он тут на подворье главный, а сейчас вынужден чужие приказы исполнять. Так что сделать быстрее, что патеру надобно, и пусть едет себе, едет подальше, а брат Теобальд ему платочком с башни помашет.

Молочный плотный туман расползался по улица Милограса.

Послушник Киран с тяжелым сердцем взялся за дверной молоточек. Стукнул в бронзовую пластинку на двери. Ну, как не успели предупредить госпожу?

— Чего тебе? — Выглянула кухарка.

— Мне бы с молодыми господами перемолвиться словом, добрая женщина.

— Так нет их! В поход пошли. По горам, стало быть, бродить.

— А куда?

— Да бог весть! Куда глаза глядят, туда и пойдут. Раньше конца каникул и не вернутся.

Кирану сунули в руку теплый пирожок и медную монетку.

Ушли! Какое счастье! Монетку Киран тут же спрятал в башмак, а в пирожок впился зубами. Сочный, мягкий, с луком и яйцом. Такие Киран больше всего любил. Жалко, маленький. Он бы и пять таких съел. Или даже семь.

Тщательно вытерев замаслившиеся губы, мальчишка помчался докладывать о провале операции.

Брат Теобальд чуть не взвыл от расстройства. Терпеть еще две недели патера на своей шее? Вот горе горькое! Ни покушать как следует, ни даму сердца пригласить! Не согрешишь — не покаешься, так что к мирским соблазнам брат Теобальд относился с полным пониманием.

Однако и патер Пульхер не мог больше задерживаться. Ему требовалось вернуться в Обитель. Он же не от пустого места, у него было обследование замка драконов, с тем и отпущен. И так чуть ли не на два месяца задержался. Новый настоятель суров и наказание патеру точно воспоследует, если не объяснит он своей задержки. Но об этом патер как раз и не собирался откровенничать. Он матери Рузелле предан и патеру Певерилю! Скажет, болел. Возраст его солидный, имеет полное право поболеть.

Так что, дав указания толстому брату Теобальду (проверку ему в печенку, явно же ворует!) патер Пульхер отбыл восвояси ни с чем. По дороге придумает, о чем доложить, а о чем умолчать.

А брат Теобальд почесал голову, да и приказал портовое отребье опоить, оглушить и спустить в море. Выплывут — их счастье, не выплывут, что ж, бывает всякое. Крабам тоже кушать хочется. Ничего он не знает, и детей красть не подряжался. Приказать-то все можно, а отвечать кто будет? Есть письменный приказ предстоящего? То-то. Мало ли, может старикашка давно с ума сошел, а ему отдуваться? Не будет того! Он своим местом дорожит и со всеми старается поддерживать хорошие отношения. Иначе сместят, моргнуть не успеешь! И кузен не поможет.