Запретная месть (ЛП)

ГЛАВА 11. ЕЛЕНА

Я проснулась на незнакомых простынях, пахнущих одеколоном Марио. Тело приятно ломило; следы вчерашнего безумия картой расчертили кожу синяками и укусами. Конспиративная квартира именно такая, как я ожидала от ДеЛука: пуленепробиваемые окна во всю стену, лаконичная мебель, расставленная для идеального обзора, — безупречный баланс роскоши и тактического расчета.

Мысли возвратились к той первой встрече в кабинете Энтони несколько дней назад. То, как Марио взял меня прямо на столе, а бумаги разлетелись вокруг, словно конфетти. Как пугающе правильным это казалось, как без остатка он поглотил меня.

После этого я вернулась к Энтони: помада тщательно накрашена, каждый волосок подправлен. Я играла преданную любовницу, всё еще чувствуя Марио внутри себя.

— Останься, — предложил — нет, скорее приказал — Энтони, по-хозяйски положив руки мне на талию. Но после прикосновений Марио, это казались пустышкой.

— Завтра рано на встречу, — возразила я, изображая скромность. — Может, в другой раз?

Марио ждал у меня в квартире и остаток ночи мы провели, заявляя права друг на друга на каждой доступной поверхности. Кухонная стойка, стена в душе, мраморный стол с пулевыми отверстиями — ничто не спаслось от нашего голода.

С тех пор плотину словно прорвало. Мы ненасытны, встречаемся где и когда только можем. В его машине на подземных парковках, в пустых кабинетах во время благотворительных вечеров, однажды — в частной ложе оперы, пока семья Калабрезе, ничего не подозревая, сидела на своих местах внизу.

Нахожу на полу его рубашку и надеваю; ткань холодит кожу. Его запах окутывает меня: дорогой одеколон, кофе и тот скрытый оттенок опасности, от которого пульс срывается в галоп.

Дверной проем кухни обрамляет его, словно портрет падшего ангела. Обнаженный по пояс, опасный, совершенно расслабленный, он варит кофе, который мой желудок больше не принимает.

Шрамы чертят карту на его широкой спине: следы от пуль, ножей, ожог на левой лопатке. Царапины, оставленные мной прошлой ночью, алеют на оливковой коже, вызывая в груди прилив чего-то первобытного.

Он оборачивается на звук шагов, и его глаза темнеют при виде меня в одной его рубашке. Я не могу не пялиться: сухие мышцы и смертоносная грация, еще больше шрамов на груди, рассказывающих истории, о которых страшно спрашивать. Вдоль ребер вьется татуировка на итальянском, частично скрытая старым ножевым ранением.

Он тянется за второй кружкой, но я качаю головой: желудок протестует от одного только запаха.

Он издает низкий понимающий смешок и вместо кофе подает чашку имбирного чая.

— Подумал, это пойдет, мой юный стратег.

Этот жест — такой заботливый, такой домашний — создает неловкое напряжение, которое я ненавижу. Мы пересекли все мыслимые границы. Я ношу ребенка Энтони Калабрезе, предаю семью лучшей подруги способами, за которые меня убьют, если узнают. И все же…

Марио изучает меня поверх чашки, его темный взгляд проникает под кожу.

— Что? — спрашиваю я, занимая оборонительную позицию.

— Поехали со мной в Бостон.

Чашка едва не выскальзывает из пальцев.

— Что?

— Не насовсем, — уточняет он; в глазах мелькает что-то темное. — Но О'Коннор дышит мне в затылок, и мне нужно уладить там кое-какие дела. Ты могла бы поработать удаленно пару дней, собрать информацию об ирландских операциях из первых рук.

Практичное и логическое предложение не вяжется с чувствами в его взгляде. Дело не только в сборе разведданных, не только в нашей осторожной стратегии.

Но признание этого сделало бы происходящее реальным — к чему ни один из нас не готов.

Рука Марио ложится мне на живот — жест более интимный, чем всё, что мы делали прошлой ночью. Я заставила себя не подаваться навстречу касанию, хотя от его ладони по телу разлилось тепло.

— Энтони начинает что-то подозревать, — говорит он тихо. — Он задает вопросы, куда ты исчезаешь.

Боже, будто я не знаю. Находить отговорки, чтобы не видеть Энтони, становится всё сложнее. Я полностью перестала спать с ним — меня просто воротит, особенно после Марио. Даже если это означает потерю доступа к важной информации, от одной мысли о руках Энтони на моем теле мороз по коже.

Словно призванный этими мыслями, телефон вибрирует, высвечивая звонок от Энтони. При виде его имени к горлу подступает желчь — или, может, это просто утренний токсикоз.

Я месяцами вела эту игру, позволяя ему думать, что он обладает чем-то драгоценным, пока воровала его секреты. Но теперь…

— Белла тоже что-то подозревает, — признаюсь я, вспоминая нашу встречу в опере три дня назад.

Я выскользнула из ложи Калабрезе под предлогом, что мне нужно подышать воздухом. Марио ждал в темном коридоре, и через мгновение уже прижал меня к стене, вбиваясь в меня, пока на фоне гремела ария Пуччини.

Я возвращалась в ложу, всё еще дрожа от нашей встречи, когда из дамской комнаты вышла Белла. Выражение её глаз заставило меня замереть.

— Елена? — Глаза художника подметили всё: мой румянец, легкий беспорядок в прическе, то, как я отводила взгляд. Она протянула руку, поправляя соскользнувшую бретельку моего платья. — Что с тобой происходит в последнее время?

Я пробормотала что-то о духоте, о том, что нужно проветриться, но видела в её лице понимание. И боль. Эти глаза, которые видят слишком много, понимают слишком хорошо.

Она перехватила мое запястье, когда я попыталась пройти мимо.

— Во что бы ты ни ввязалась с Энтони… пожалуйста, будь осторожна. Ты можешь прийти ко мне с чем угодно. Ты ведь знаешь это, правда?

Если бы она только знала.

— Значит, нам нужно быть осторожнее. — Марио подходит сзади; его твердая грудь прижимается к моей спине, руки запирают меня в клетку у столешницы. — Больше никаких рисков. Никаких игр на грани.

Но мы оба знаем, что для осторожности уже слишком поздно. Улика растет внутри меня — бомба замедленного действия из запутанной верности и опасных решений.

С каждым днем скрывать это становится всё труднее — от Энтони, от Беллы, от всего мира. Скоро все узнают, что я ношу наследника Калабрезе. От этой мысли паника клокочет в груди.

Что будет, когда Энтони узнает? Когда поймет, что я спала с другим, вынашивая его ребенка? Когда Белла обнаружит, что я предала не только её доверие, но и всю её семью?

ДеЛука и Калабрезе убивали и за меньшее.

Стоит губам Марио замереть у самого уха, как по телу пробегает дрожь — словно между нами искрит электричество. Его горячее дыхание обжигает кожу; этот мягкий, размеренный ритм пробуждает жар где-то в самой глубине.

Его близость опасна. Пугает то, с какой легкостью он воспламеняет во мне чувства, которые я так старалась похоронить.

Разум твердит отстраниться, вспомнить, что поставлено на карту, но тело предает меня, откидываясь назад, в его объятия.

Едва его губы мягко касаются чувствительной ямки под мочкой уха, с губ срывается тихий стон, который я не успеваю сдержать. Грудную клетку перехватывает от этой интимной ласки. Его поцелуи скользят по коже — поначалу невесомые, они посылают волны жара по всему телу. Он точно знает, где коснуться, где подразнить и как заставить меня забыть обо всём на свете, кроме его рук.

Я чувствую твердость его груди спиной, его горячее, ровное дыхание на изгибе шеи, пока руки сжимаются на моей талии, удерживая на месте. Я позволяю себе раствориться в этом моменте всего на секунду, позволяю его теплу стереть окружающий мир.

Тяжесть наших жизней, тайны, которые мы храним, предательства и выбор — всё это отступает на задний план, когда его губы скользят по моей коже, вызывая очередную дрожь вдоль позвоночника.

Его хватка усиливается, притягивая меня невозможно близко; он вжимается в меня так, что игнорировать безумную химию между нами становится просто невозможно. Я слегка наклоняю голову, открывая ему шею, предлагая больше себя, и чувствую, как напряжение нарастает с каждым дюймом, на который он меня притягивает. Жар его губ становится сильнее, когда он целует меня снова, задевая языком нежную кожу за ухом.

Это медленное сгорание, тот вид прикосновений, от которых пульс срывается в галоп, а дыхание перехватывает, напоминая, как легко я ему сдалась.

Но даже когда тело жаждет большего, разум ведет войну. Притязания Энтони, подозрения Беллы — они вспыхивают на задворках сознания, преследуют меня, напоминая, в какой мы опасности.

Но сейчас, ради этого единственного украденного момента, я отпускаю всё остальное. Только он. Только его губы на моей коже, его тепло, окутывающее меня и делающее всё остальное неважным.

Водитель Марио высадил меня у дома, когда вечерние тени уже накрыли Пятую авеню.

Голос Шеймуса О'Коннора из недавнего телефонного разговора Марио всё еще звучал в ушах; каждое слово сочилось едва сдерживаемой жестокостью.

— Ты испытываешь моё терпение, пацан, — прорычал О'Коннор из динамика. — Я дал тебе убежище не для того, чтобы наблюдать, как ты, блядь, играешь в счастливую семейку в Нью-Йорке.

— Я вылечу следующим рейсом, — ответил Марио, сжав челюсти. — Ситуация требовала моего вмешательства.

— Единственная ситуация, с которой тебе нужно разобраться, — это та, что поручил тебе я. Или ты забыл о нашем уговоре? Забыл, кому ты принадлежишь?

От угрозы в голосе О'Коннора даже меня пробрала дрожь. Я видела, как потемнело лицо Марио, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих телефон. На мгновение мне показалось, что он просто раздавит его.

Мой собственный телефон просто не умолкал с самого утра. Сообщения от Энтони становились всё требовательнее:

7:15: Скучаю по тебе, красавица. Поужинаем сегодня?

9:45: Елена, ответь хотя бы на звонки.

11:30: Тебе нездоровится? Я могу прислать своего врача.

13:45: Это на тебя не похоже.

15:20: Я не люблю, когда меня игнорируют, cara.

16:15: Нам нужно поговорить о твоих частых… исчезновениях.

От последнего сообщения внутри всё сжалось. Текст от Беллы показался спасательным кругом на фоне общего кошмара: «Поужинаем? Устроим девичник. Такое чувство, будто мы совсем не видимся.»

Я быстро отправляю согласие Белле, но продолжаю игнорировать Энтони. У меня нет настроения разбираться с ним. Может, медиа-детокс даст мне время понять, что делать с этим всё туже затягивающимся узлом.

— Добрый день, мисс Сантьяго. — Швейцар приподнимает фуражку. Это Джеймс; он работает здесь уже двадцать лет и иногда по утрам приносит мне кофе. Я невольно улыбаюсь, вспоминая, какой разнос Марио устроил системе безопасности моего дома.

«Слепая бабка с лопатой могла бы взять эту крепость штурмом, — проворчал он во время одного из недавних визитов. — У швейцара даже нет, мать его, оружия. У камер три слепые зоны только в лобби. А про служебный вход я вообще молчу».

Я поднялась на лифте, мысленно уже стоя под горячим душем и, возможно, планируя вздремнуть перед ужином с Беллой. Ноги гудели от лабутенов, а утренняя тошнота выжала из меня все соки. Но, шагнув на свой этаж, я замерла.

У моей двери лежал конверт кремового цвета; мое имя было выведено элегантным каллиграфическим почерком. Обратного адреса не было. Заинтригованная, я подняла его и просунула палец под клапан.

Белый порошок облаком вырвался наружу, покрывая мои руки, одежду, зависая в воздухе вокруг. На пол плавно опустилась записка:

«Наслаждаешься игрой на два фронта — и с ДеЛука, и с Калабрезе? Спроси Софию, чем такое для неё закончилось. Некоторые игры оставляют шрамы навсегда».

Порошок осел на моей коже, словно смертный приговор.