Запретная месть (ЛП)

ГЛАВА 4. МАРИО

Фотографии рассыпались по столу, словно улики предательства. Елена, выходящая из пентхауса Энтони. Красное платье от Версаче измято так красноречиво, что не требовалось слов.

Безупречная укладка растрепана, помада смазана немного, чтобы подтвердить всё, что происходило за закрытыми дверями пентхауса.

На одном снимке она поправляет бретельку платья, явно наспех натянутую обратно. На другом рука Энтони лежит на её пояснице, пока он провожает её к машине; пальцы собственнически впились в шелк.

В груди поднялось нечто темное, первобытное. Желание сорваться в Нью-Йорк и всадить пулю промеж глаз Энтони Калабрезе стало почти невыносимым.

Я знал, что таков план — черт, я сам же и подталкивал её добывать информацию любыми способами. Но видеть собственными глазами доказательства, представлять его руки на её теле…

Стук в дверь прорвался сквозь кровавую пелену мыслей.

— Что? — прорычал я.

Вошел Данте Моретти, умудряясь выглядеть безукоризненно и одновременно небрежно в костюме от Армани. Мой самый надёжный боец со времен изгнания, единственный, кто всегда знал истинный масштаб моих планов. Объективно он красив — резкие черты лица, темные глаза, — но сейчас мне было глубоко плевать на это.

— Твой брат усилил охрану вокруг поместья ДеЛука, — доложил Данте. — Роды Изабеллы всё ближе.

— Как трогательно. — Я сгреб фотографии в папку, но Данте успел заметить верхний снимок.

— Наследник Калабрезе, похоже, весьма увлечен твоим активом, — криво усмехнулся он.

Я метнул на него яростный взгляд.

— Что еще?

— Пришлось уладить ситуацию с одним из людей О'Коннора. Стал проявлять излишнее любопытство к нашим перевозкам через Бостонскую гавань. — Небрежный тон Данте скрывал истинный смысл слов. — Вопросов он больше задавать не будет.

Я одобрительно кивнул, но мысли упрямо возвращались к фотографиям. К Елене в объятиях Энтони.

Снова стук. На этот раз — солдат, один из ставленников О'Коннора, чем уже из принципа меня раздражал. Его присутствие служило постоянным напоминанием о моем шатком положении здесь, в Бостоне.

— Ирландцы требуют подтверждения по транспортным маршрутам, — загундосил голосом, который я уже чертовски возненавидел.

— Готовь джет. — Я потянулся за пальто. — Передай О'Коннору, что я разберусь с этим лично.

Солдат поперхнулся. — Но мистер О'Коннор просил…

— Вон. Отсюда. — Рявкнул я, и ледяного тона оказалось достаточно, чтобы заставить его вылететь из кабинета.

Частный аэродром в этот час был тих; поздний осенний ветер хлестал по взлетной полосе. Телефон не переставал вибрировать от сообщений людей О'Коннора, но они все могут идти к черту. У меня есть дела поважнее.

Набрав высоту, я принялся изучать разведывательные отчеты на планшете. Взгляд зацепился за нечто странное — совпадения в перемещениях Шона Мерфи, которую я раньше упускал.

За последние три месяца он регулярно летал из Бостона в Сингапур, всегда останавливаясь в отелях, известных своей конфиденциальностью в вопросах криптовалютных операций.

Время поездок идеально совпадало с крупными транзакциями через подставные фирмы, которые, как я знал, контролировала Шиван.

Я поднял старые отчеты, сравнивая их с тем, что мне уже было известно о попытках Шиван модернизировать империю О'Конноров за спиной отца.

Шон не просто управлял её теневыми счетами — он выстраивал целую сетевую структуру. Цифровой банкинг, криптовалютные переводы, легальные технологические компании, способные отмывать миллионы, не оставляя следов.

Узнай Шеймус истинный размах планов дочери…

Перспективы открывались интересные. Шиван не просто пыталась модернизировать бизнес — она готовилась к полному захвату власти. Шон Мерфи был не просто её доверенным капо, он был архитектором её будущей империи.

Что делало его либо ценным союзником, либо опасной угрозой, которую всё равно нужно устранить.

— Мы начинаем снижение над Нью-Йорком, сэр, — голос пилота ворвался в мои мысли.

Я знал, что играю с огнем, возвращаясь в Нью-Йорк. Предупреждение Маттео было предельно ясным: держись, блядь, подальше или пеняй на себя. Но игры Елены с Энтони Калабрезе заставили меня наплевать на угрозы брата.

Я взглянул в иллюминатор, когда показался знакомый силуэт города. При этом виде в груди что-то сжалось. Нью-Йорк. Мой город. Мой дом.

Не тот гребаный мавзолей в Бостоне, где Шеймус О'Коннор играет в короля.

Огни Манхэттена сверкали во тьме, словно рассыпанные алмазы. Каждый район, каждый квартал хранил воспоминания — и те, что я берег, и те, которые годами пытался забыть.

Где-то там, внизу, Елена, вероятно, все еще с Энтони, безупречно играет свою роль и собирает сведения, способные уничтожить нас всех. От этой мысли кулаки сжались сами собой.

Когда я сошел с трапа, водитель уже ждал; двигатель черного внедорожника работал. Пусть шпионы Маттео докладывают о моих передвижениях. Угрозы брата ничего не значат по сравнению с игрой, которую ведёт Елена.

— В Мидтаун, — бросил я водителю. А затем, чувствуя особый прилив безрассудства, добавил: — Хотя нет. Сначала проедем мимо резиденции ДеЛука.

Мы ехали по городу, который я знал лучше, чем собственные пять пальцев. Каждый угол, каждое здание хранили отголоски того, кем я был. До изгнания. До предательства. До того, как я стал монстром, которого всегда боялся увидеть во мне брат.

Мы покинули город и направились в пригород, где возвышались каменные стены и ворота с охраной.

Сквозь деревья показалось поместье — крепость Маттео, где он играл в счастливую семью с женой и нерожденными близнецами. Где Бьянке, вероятно, до сих пор снились кошмары о складе, на котором я держал её под прицелом.

Это воспоминание вскрыло другое, более старое и острое: мне восемь лет и очередной «урок» Джузеппе вот-вот начнется.

— Семейная традиция, — говорил Джузеппе; его золотые перстни ловили свет, пока он проверял веревки, привязывающие нас к стульям. Воздух в подвале был густым от страха и ожидания. — Сыновья ДеЛука должны уметь выбраться из любой ситуации. Выжить в любой ловушке.

Маттео сидел на соседнем стуле; на его лице уже застыло то самое решительное выражение, которое я со временем возненавидел.

Он справлялся лучше — как и всегда. Пальцы у него были длиннее, проворнее. Он распутывал узлы быстрее.

— Кто освободится первым, получит это. — Джузеппе поднял толстый конверт. — А второй… — Его улыбка стала жестокой, пока он вытаскивал ремень. — Что ж, нам ведь нужна мотивация, верно?

Веревки врезались в кожу, перекрывая кровоток. Профессиональные узлы — такие Джузеппе освоил в ходе своих менее легальных сделок. Я возился с ними до крови на запястьях, но Маттео уже выскальзнул на свободу.

Вечно гребаный Маттео — идеальный сын, идеальный наследник.

Ремень рассёк воздух, но я не закричал. Я никогда не кричал. Но позже, во тьме подвала, где неудачники проводят ночь, я пообещал себе, что однажды заставлю их всех заплатить.

— Слабость нужно выжигать, — повторял Джузеппе во время тренировок. Синяки и сломанные кости это уроки, утверждал он. Делают нас сильнее. Лучше. Достойными имени ДеЛука.

Но почему-то достойным всегда оказывался Маттео. Маттео получал похвалу, награды, признание. А мне доставались подвал, ремень и постоянное напоминание, что я — второй сорт.

Мы вернулись в город, и машина высадила меня у дома Елены на Верхнем Ист-Сайде — довоенная роскошь и претенциозность элит. Мимо швейцара проскользнуть оказалось слишком просто; надо будет поговорить с ней о безопасности. Средиземноморский камень полов в холле отражал сверкающую люстру; богатые жильцы в дизайнерской одежде едва удостаивали меня взглядом.

Они понятия не имели, что среди них ходит хищник, носящий костюм словно маскарадный наряд.

В лифте я изучил свое отражение в зеркальных стенах. Я выглядел как они: сшитый на заказ костюм, туфли из итальянской кожи. Но внутри я оставался тем мальчишкой из подвала, превращающим боль в силу, а слабость — в оружие.

Я видел то, чего не видели они: уличного бойца, которого Джузеппе ДеЛука высек из своего незаконнорожденного второго сына с помощью крови и боли.

Лифт открылся на этаже Елены. Коридор тянулся в элегантных кремово-золотых тонах; плюшевый ковер заглушал шаги. Вскрыть ее дверь оказалось смехотворно легко — уроки Джузеппе всё еще служили своей цели, пусть даже мысли о нем вызывали желание пробить кулаком стену.

Внутри на меня обрушился слабый аромат Шанель № 5. Фирменный запах моей матери — до того, как она решила, что быть любовницей Джузеппе ДеЛука не стоит того и бросила своего ублюдка на его нежное попечение.

Законная миссис ДеЛука — драгоценная матушка Маттео — позаботилась о том, чтобы я никогда не забывал свое место. Сын шлюхи. Ошибка. Вплоть до дня её «трагического несчастного случая».

Джузеппе и Маттео так и не выяснили, кто повредил её тормоза. Они обвинили в этом другую семью, развязав войну, перекроившую весь преступный мир Нью-Йорка.

К тому времени, как в нашей жизни появилась София, кровь едва успела высохнуть.

Квартира оказалась именно такой, какой я ожидал ее увидеть по фотографиям слежки — просторной и светлой, с окнами от пола до потолка, выходящими на город. Шведская мебель в прохладных серых и голубых тонах, оригиналы модных фотографий с автографами на стенах.

Очень в духе Елены — элегантно, но со скрытыми острыми углами.

Взгляд зацепился за обеденный стол из итальянского мрамора, а именно за пулевые отверстия, уродующие поверхность. Сувенир от Джонни Калабрезе и его неудачной попытки использовать Елену как рычаг давления.

Жаль, что Белла добралась до него первой — я бы сделал его смерть куда более мучительной.

Я провел пальцем по сколам на мраморе, вспоминая, как первая жена Маттео смотрела на меня с тем же презрением, что и его мать. Яблоко от яблони.

Обе были так уверены в своем положении, в своем превосходстве.

И обе теперь одинаково мертвы.

Я налил себе выпить из бара Елены и устроился в ожидании. Через двадцать минут послышался поворот ключа в замке.

Заметив меня, она замерла, но быстро взяла себя в руки. Всегда такая собранная, мой юный стратег.

— Ты должен быть в Бостоне, — сказала она, скидывая лабутены и касаясь пальцами пола.

— А ты должна собирать данные, а не трахаться с врагом. — Слова прозвучали резче, чем я планировал, выдавая эмоцию, которой я отказывался признавать. Запах одеколона Энтони все еще льнул к ее коже, заставляя пальцы зудеть в желании нажать на курок.

Её голубые глаза сузились от моего тона; блестящий ум уже просчитывал ответ. На лице проступило понимание, а следом — нечто, опасно похожее на удовлетворение.

— Ревнуешь, Марио? — Она подошла ближе — сплошная кошачья грация и убийственная проницательность. — Я думала, это не входит в наш уговор.

Я перехватил ее запястье прежде, чем она успела отступить, чувствуя, как под пальцами бьется пульс. — Ты ведешь опасную игру, Елена. Энтони Калабрезе — не просто очередной светский плейбой. Если он узнает, что тебе нужно на самом деле…

— И что тогда? — Она не отстранилась, и напряжение между нами затрещало, как оголенный провод. — Разве не этого мы и хотим? Чтобы они меня недооценивали? Видели лишь очередную амбициозную светскую львицу?

Свободной рукой она коснулась шрама на моем плече — следа от пули моей невестки. — В конце концов, разве не ты научил меня как играть с большими шишками?

Тишина.

— Хочешь знать, что я выяснила прошлой ночью? — Её голос перешёл на дразнящий шепот. — О вьетнамских связях? О том, что на самом деле планируют твои ирландские друзья?

Я прорычал, впечатав её в стену прежде, чем успел себя остановить. — Ты понятия не имеешь, в какую игру ввязалась, Елена.

— Неужели? — Её улыбка остра, как бритва. — Энтони стал очень… словоохотливым после пары бокалов. Он многое рассказал об О'Коннорах. О дочери Шеймуса. О тебе.

Я сильнее сжал её запястье. — Осторожнее.

— Или что? — Она подалась вперед; её дыхание затрепетало по моим губам. — Накажешь меня? Как Джузеппе наказал твою мать? Как ты наказал жену Матт…

Я перехватываю её горло рукой, не дав закончить фразу. — Ты играешь с огнем, мой юный стратег.

— Отлично. — Под моей ладонью забился её пульс, но во взгляде — чистое торжество. — А то я уже начала думать, что Бостон сделал тебя слабаком.

Её слова бьют точно в цель. Она прекрасно знает, на какие точки давить, как использовать против меня мою ненависть к изгнанию. Так же, как знает и то, что упоминание моей матери или матери Маттео заставит меня потерять контроль.

Ревность, клокочущая внутри — это слабость, которую Джузеппе выбивал бы из меня силой.

Впрочем, с Еленой я всегда забываю о выдержке.