Запретная месть (ЛП)

ГЛАВА 27. МАРИО

Антонио встретил нас у ворот поместья ДеЛука лично — этот жест не укрылся от моего внимания. Его присутствие служило одновременно предупреждением и гарантией: на ближайшие сутки нам даровано убежище, но малейшая ошибка — и вернейший пес Маттео напомнит, почему имя ДеЛука внушает ужас.

— Вас обоих обыщут, — бросил Антонио без лишних предисловий. Его взгляд задержался на животе Елены, прежде чем встретиться с моим в нескрываемой вражде. Он не забыл, как я держал Бьянку под прицелом, пытаясь уничтожить семью, которую он защищал более двадцати лет. — Право на убежище не делает нас идиотами.

Обыск был тщательным, но профессиональным. Елене позволили оставить маленький пистолет в набедренной кобуре — еще один сигнал о границах доверия. Я заметил едва уловимый кивок Антонио: мы приняли правила игры. Традиции всё еще важны, даже между врагами. Даже после всего, что случилось.

Особняк ничуть не изменился со времен моего изгнания — всё то же богатство и холодная мощь. Свет, преломленный в хрустале, танцевал на итальянском камне; бесценные полотна скрывали камеры слежения. Каждый угол хранил воспоминания: кабинет, где Джузеппе учил нас чистить оружие; лестница, с которой я летел кубарем во время одного из его «уроков»; дверь в подвал, от одного вида которой до сих пор дрожали руки.

Пальцы Елены слегка дрожали в моей руке, пока мы шли за Марией по знакомым коридорам. Экономка, когда-то бинтовавшая мои раны после вспышек ярости Джузеппе, теперь смотрела на меня как на незнакомца. Или хуже — как на то ничтожество, которым я, по словам отца, и должен был стать. Её взгляд скользнул по животу Елены, и в обычно бесстрастном лице промелькнуло нечто похожее на жалость.

Маттео и Белла ждали в парадной столовой. Место выбрали специально подальше от личных покоев, чтобы ни капли сентиментальности не омрачило переговоры. В этом свете брат был пугающе похож на Джузеппе: та же жестокая безупречность, тот же расчетливый взор. Лишь то, как он прикрывал собой Беллу, выдавало в нем человека.

Белла выглядела изнуренной — материнство подарило ей сияние, но тени под глазами говорили о бессонных ночах. Она не отрывала взгляда от живота Елены. Понимание? Сочувствие? Или просто память о собственной недавней беременности?

Бьянка стояла чуть позади них. Теперь она была скорее ледяной принцессой, чем подростком. Её рука машинально дернулась к спрятанному оружию при виде меня — мышечная память после той ночи на складе. Самообладание племянницы на миг дало трещину при виде Елены, но шок быстро сменился холодом.

Напряжение в комнате могло убить. Лицо Маттео ничего не выражало, но я увидел едва заметное движение его челюсти — ту самую черту, что досталась нам обоим от Джузеппе. Та самая скрытая ярость, заставлявшая трепетать это имя.

На мгновение я снова стал десятилетним мальчишкой, стоящим в этой комнате в ожидании приговора отца. Люстра всё так же пускала блики, похожие на осколки битого стекла. Я почти физически чувствовал запах сигар и тяжесть его перстней на своей коже.

Но хватка Елены вернула меня в реальность. Она прижалась ко мне, напоминая, зачем мы здесь и за что сражаемся. Это больше не имеет отношения к старым ранам или семейной вендетте. Мы пришли, чтобы наша дочь никогда не узнала той боли, свидетелем которой была эта комната.

— Ты обыскал их? — потребовала ответа Бьянка, всё ещё держа руку у оружия.

— Тщательно, — подтвердил Антонио от двери. Его люди заняли стратегические позиции по всей комнате — они защищали семью ДеЛука, одновременно следя за соблюдением условий. Я узнал их построение: сам годами тренировался рядом с ними.

Елена заговорила со своим безупречным светским лоском:

— Благодарю за...

— Оставь светские приличия, — оборвала её Белла ледяным тоном. — Мы обе знаем, как мастерски ты умеешь притворяться.

Я вскинул бровь. Эта враждебность разительно отличалась от мягкого тона её письма. Что-то изменилось. Что-то мы не поняли.

Ужин был мучительным — напускная учтивость едва скрывала смертоносные намерения. Каждое блюдо подавали с безупречной точностью на том самом веджвудском фарфоре, который Джузеппе любил бить, когда выходил из себя. Разговор был достаточно острым, чтобы пустить кровь, и подавался с той же изысканностью, что и вино.

— Интересное решение, — заметила Бьянка, когда Елена отказалась от предложенного бордо. — Хотя, полагаю, ты вдоволь потренировалась в роли идеальной будущей матери рядом с Энтони.

Рука Елены крепче сжала стакан с водой, но голос остался ровным:

— Я сделала свой выбор, Би.

Я наблюдал за реакцией брата. За его непроницаемым лицом лихорадочно работал мозг. Он взвешивал каждое слово, каждый жест, совсем как учил нас Джузеппе. Искал слабость, преимущество, любой знак того, что эта встреча была ошибкой. Тяжесть старых воспоминаний давила не хуже люстры над головой, готовой рухнуть от малейшей искры.

Елена спросила о близнецах и я уловил в её голосе едва заметную дрожь. Взгляд Беллы на мгновение смягчился — в нем промелькнуло то самое тепло, которое я помнил до того, как всё разрушил.

— Они в порядке, — сухо ответила Белла. — Растут и крепнут с каждым днем.

— Это... это хорошо. — Елена принялась теребить салфетку. — Я рада, что они...

— Они идеальны, — перебила Белла, но льда в её голосе стало меньше. — У Джованни глаза Маттео.

Я видел, как Елена боролась с собой, стараясь не выдать чувств. Боль на её лице была острой, неприкрытой. Она отчаянно хотела увидеть этих младенцев, которых помогла спасти, детей, которые в другой жизни стали бы её крестниками. Маттео тоже это заметил: на его скуле дернулся мускул.

— Близнецы к нам не присоединятся, — излишне официально произнес брат, не сводя с меня холодных глаз. — Некоторые мосты невозможно восстановить.

— Как тот мост доверия, который ты сожгла. — добавила Бьянка. Её пальцы барабанили по столу в ритме, который слишком уж напоминал мне перестук перстней Джузеппе. — Ну или только те, что больше не служат твоим целям.

Я почувствовал, как Елена вздрогнула. Слова попали в цель. Но под столом её вторая рука защитно легла на нашу дочь — никогда она не будет дочерью Энтони — словно прикрывая её от этих ядовитых слов. Хрустальные бокалы ловили свет свечей, как слезы, которые мы все были слишком горды проливать.

После ужина Бьянка стремительно вышла, с силой захлопнув за собой дверь. Напряжение в комнате стало почти осязаемым: Белла с лишним усердием изучала свой бокал, пальцы Маттео выстукивали знакомый ритм, а Елена нервно сжимала руки на коленях.

Внезапно Белла нарушила эту удушающую тишину.

— Нам стоит прогуляться в саду, — сказала она Елене. — Подышать воздухом.

Маттео бросил на жену предостерегающий взгляд, но Белла встретила его с неожиданным вызовом. Я с интересом наблюдал за их безмолвным диалогом: после рождения близнецов в их отношениях что-то определенно сдвинулось. Наконец брат вздохнул и коротко кивнул.

Елена помедлила, но я увидел на её лице неприкрытую тоску — отчаянную потребность вновь сблизиться с подругой, перекинуть мостик через пропасть между ними. Она пошла за Беллой во двор, словно шла на казнь.

— Повсюду стража, — буднично заметил Маттео, глядя на них в окно. — Если она что-нибудь выкинет...

Я не удержался от смешка.

— Ну конечно, ведь женщина на восьмом месяце беременности — это огромная угроза.

Он повел меня в курительную — старое святилище Джузеппе, теперь очищенное от его присутствия, но не от его тени. Охранники стояли в каждом углу; я лишь закатил глаза. Вечно драматичный, идеальный брат.

— Что именно ты замышляешь с Еленой и её ребенком? — спросил Маттео, с нарочитой точностью наливая скотч. — В конце концов, она носит дитя Энтони Калабрезе.

Я мгновенно напрягся.

— Это еще что значит?

— Ребенок не твой, — отрезал он. — Я видел, как ты смотрел на нее сегодня, как ловил каждое ее движение. Ты ведь не серьезно собрался растить ублюдка Калабрезе как собственного?

Слово «ублюдок» ударило наотмашь. Тот же ярлык, который Джузеппе годами вешал на меня, клеймя как человека второго сорта, недостойного даже тени Маттео. Да как он смеет называть так мою дочь? Невинное дитя, которое я поклялся защищать.

Ярость вскипела в жилах — та самая неистовая сила, что заставила меня когда-то наставить пистолет на Бьянку и толкала на попытки разрушить всё, что построил мой «идеальный» брат. На миг я представил, как запускаю хрустальный стакан ему в голову, наблюдая, за тем, как его выверенная маска разлетается вдребезги.

Но я заметил, как напрягся Маттео, как он приготовился к рывку. Он ждал именно этой реакции. Ждал доказательства того, что я всё тот же дикий младший сын Джузеппе, изгнанник, которого он выставил за дверь больше года назад.

Я не доставил ему такого удовольствия.

Заставил себя дышать, загоняя вглубь десятилетия боли и обид.

— Гены не имеют значения, — произнес я с уверенностью, которая удивила нас обоих. Маттео вскинул бровь, пораженный моим спокойствием. Это было лучшим доказательством того, что я перерос яд нашего отца. — Ты сам научил меня этому на примере Бьянки.

Взгляд Маттео изменился — в нем появилось не то понимание, не то узнавание.

— Энтони не перестанет претендовать на то, что считает своим.

— Знаю. — Я принял предложенный виски — негласное предложение мира, которое никто из нас не озвучил. — Поэтому мне и нужна твоя помощь. Не для меня. Для них.

Тишина затянулась, пропитанная годами соперничества. Наконец Маттео заговорил:

— Ты любишь её. Так же, как я люблю Беллу.

— Сильнее. — Это признание теперь ничего не стоило, когда на кону стояла безопасность Елены и нашей дочери. Каждый инстинкт, который Джузеппе пытался вытравить из меня побоями, восставал при мысли о них. — Настолько, что готов растить чужого ребенка. Чтобы стать лучше, чем то, что вбивал нам отец о крови и власти.

Между нами промелькнуло нечто более глубокое, чем родство или верность — нечто важнее игр, в которые нас заставлял играть Джузеппе. Плечи Маттео слегка расслабились, хватка на стакане ослабла. Мы оба знали, каково это — выбрать любовь вместо мести и защищать ребенка вопреки крови. Разорвать круг насилия, созданный отцом.

Курительная хранила слишком много воспоминаний: сигары Джузеппе, удары его перстней, уроки, преподанные кровью и сломанными костями. Но теперь мы стояли здесь как двое выживших, выбравших иные пути, чем те, что были выжжены на нашей коже.

— Я помогу, — наконец сказал Маттео, помешивая янтарную жидкость в стакане. Стекло ловило свет лампы, словно тени прошлого, о которых хотелось забыть. — Не ради тебя. Ради нее. Ради ребенка.

Он замолчал, и его лицо на миг смягчилось — выражение, которого я не видел с нашего детства, пока уроки Джузеппе не превратили нас в оружие.

— И еще потому, что наш отец пришел бы от этого в ярость.

Я хрипло рассмеялся, поднимая стакан. В груди шевельнулось нечто более светлое, чем жажда мести.

— Назло старику?

— Чтобы быть лучше него, — поправил Маттео.

И впервые за долгие годы мы по-настоящему улыбнулись друг другу. Не той хищной улыбкой, которой нас учил отец, а искренне. Вкус этой улыбки напоминал искупление.