Дорогая первая жена

Глава 43

Идар

— Если ты ее обидишь, я пожалуюсь папе, — говорит Лялька, хмуря брови. — Он вернется, и у него с тобой будет серьезный разговор.

И она ни капли не шутит.

— Думаю, мне хватит и серьезного разговора с тобой, — уголки губ сами тянутся вверх.

— А ты вот не смейся, — Лялька не меняет тона, только скрещивает руки на груди. — Надия мне нравится. Она хорошая и добрая. И жена хорошая для тебя. Даже дедушка говорит, что ты за ум взялся.

Ее слова попадают точно в цель. Где-то за грудиной неприятно скребет.

Я никогда не был оболтусом, которому только и нужно, что спускать бабки на телок и тачки и бухать. С моего подросткового возраста дед потянул меня в бизнес: сначала таскать папки, сидеть на совещаниях молча и слушать. Потом подключился отец — уже жестче, без скидок на возраст. Я рано понял, чем хочу заниматься: продолжать дело семьи.

Да, я косячил. Да, разочаровывал. В основном отца. Дед всегда был мягче, видел больше, чем мой случайный промах. Отец же рассматривал каждый мой шаг через призму собственных ожиданий. И каждую мою ошибку воспринимал как пощечину себе.

Негласный уговор между мной и отцом был таков: мне доверяют лишь процентов двадцать работы, остальное после того, как возьмусь за ум и женюсь.

Я бы давно потянул больше, но кто же меня подпускал? Меня учили, но что-либо делать не давали. Проверяли, но не доверяли. А потом удивлялись, почему я ищу выход там, где его быть не должно.

В глазах отца я все равно оставался тем самым оболтусом, которому можно доверить немногое. Щенком, у которого молоко на губах не обсохло. И это, мать его, до сих пор не дает мне спокойно дышать.

Что бы я ни делал, он видит куда меньше. Я не бегаю от ответственности, не мальчишка. Я умею, могу и хочу делать больше. И сейчас, когда рядом Надя, дом, дети — это наконец начинает проявляться. Но отцу, как мне кажется, все равно: он привык видеть во мне другого Идара.

— Я не обижу Надю, Лялька, — говорю мягко, возвращаясь к реальности. — Тебе не о чем переживать.

Она щурится, будто проверяет выражение моего лица на ложь, и все равно смотрит так, словно я уже накосячил, только она об этом еще не знает.

— Идар, я не хочу, чтобы она ушла, — вдруг выдыхает почти шепотом.

В этих словах уже не ультиматум, а страх. Настоящий, детский. Я притягиваю племянницу к себе и обнимаю за плечи. Она упирается лбом в мою грудь и какое-то время просто молчит.

Я чувствую, как она напряжена. Для нее это не просто новая тетя. Это надежда на женское тепло, которого у нее не было. Отсутствие матери, которой она никогда не знала, которой не было рядом так, как хотелось бы. Надя заполнила ту пустоту, что Лялька, возможно неосознанно, но всю жизнь ощущала.

— Я тоже не хочу, чтобы она ушла, — признаюсь ей тихо.

Лялька чуть отстраняется, поднимает глаза, в которых и надежда, и тревога.

— С ней стало совсем по-другому, да? — спрашивает. — Будто даже дом ожил.

Улыбаюсь краем губ. Ожил — точное слово. Раньше дом был просто местом, где можно поспать, переодеться и снова куда-то сорваться. Теперь это точка, к которой тянет.

— С Надей все стало совсем по-другому, — подтверждаю. — И мне это очень нравится.

Она какое-то время изучает мое лицо, затем осторожно спрашивает:

— А эта твоя… Олеся. Как же она?

Внутри на секунду вспыхивает привычная смесь раздражения, легкий привкус вины. Но вина уже не перед Олесей, а перед Надей, за то, что я так долго позволил этой истории тянуться.

— Мы с ней расстались, — отвечаю спокойно.

Лялька даже не делает вид, что ей жаль.

— Это хорошо, — кивает. — Это правильно. Тогда я папе не буду жаловаться.

Я фыркаю, она слегка улыбается, но улыбка быстро гаснет. Девочка тяжело вздыхает, как будто ей не десять лет, а минимум тридцать.

— Он скоро должен вернуться, — говорю, стараясь придать голосу бодрость. — Контракт заканчивается.

Для брата это действительно должен быть последний раз, когда он уходит надолго и оставляет дочь на нас. Он обещал, что после вернется и осядет здесь.

Теперь, когда у меня в руках чуть больше власти, я найду ему место. Пусть даже не в основном бизнесе, который ему претит. Начальник охраны, куратор логистики — вариантов достаточно.

Отец, конечно, будет рвать и метать. У него свои планы, свое видение, свой жесткий сценарий, в котором каждый обязан играть только отведенную ему роль. Но после того как дед официально отпишет мне свою долю, мой голос невозможно будет не услышать.

— Вернется и снова с дедом ругаться будет, — выдает Лялька.

Я невольно улыбаюсь. Она слишком много видит и слышит для ребенка. Слишком рано учится понимать взрослые конфликты.

— Не будет, вот увидишь, — отвечаю уверенно. — Твой папа вернется раз и навсегда, и у дедушки больше не останется поводов ругаться.

— Я готова, — раздается позади мягкий голос Нади.

Мы с Лялькой оборачиваемся одновременно.

Надия стоит на последней ступени лестницы.

Длинное платье мягко спускается к полу, легкая ткань облегает фигуру. Серый оттенок наряда притягивает взгляд и делает ее глаза еще ярче, глубже. Темные волосы свободно падают волной по плечам — непривычно это видеть после ее обычных причесок с собранными волосами.

У меня перехватывает дыхание. В горле становится сухо. Надя как тихая, благородная роскошь, без крика, без демонстрации. Черный лебедь, замерший на воде: изящный, уверенный и словно недосягаемый. И при этом моя жена.

Формально уже давно.

По-настоящему только сейчас.

— Ты сделаешь что-нибудь или так и будешь на нее пялиться? — шепчет Лялька и тычет меня локтем в ребра.

Я спохватываюсь, поднимаюсь на ноги. Кажется, если бы она меня не подтолкнула, я бы еще пару минут просто сидел и разглядывал Надию.

Подхожу к ней ближе. Ее запах легкий, неприторный, с тонкой ноткой цитруса и чего-то цветочного накрывает меня мягкой волной. Сердце делает странный скачок.

Никогда не обращал внимания на то, какими духами пользуется женщина рядом со мной. С Надей замечаю.

Она смотрит мне прямо в глаза, уголки губ чуть приподняты. В этом взгляде немного кокетства, немного смущения.

Хочется отшутиться, но шутка застревает где-то в горле, становясь страшно неуместной.

— Ты выглядишь… выглядишь… — я откровенно зависаю, потому что мой словарный запас сужается до чего-то примитивного, не соответствующего ее красоте.

— Что-то не так? — спрашивает тихонько.

— Все слишком так, — выдыхаю наконец, тряхнув головой, словно выныривая. — Ты выглядишь слишком роскошно для такого простака, как я.

Рука сама тянется к ее руке, пальцы обхватывают ее ладонь. Она небольшая, теплая, удивительно хрупкая. Я сжимаю ее аккуратно, словно боюсь, что могу причинить боль.

Мой максимум классика: брюки, рубашка, иногда костюм. Никаких изысков, ничего выдающегося.

— Ты не простак, — Надя легко ведет плечом. — Но согласись, в паре все-таки девушка должна блистать?

— Несомненно, — отвечаю без раздумий. — Только вот скажи, куда мне деть свою ревность?

Я смотрю на нее и уже мысленно вижу, как в ресторане, на улице, в зале мужчины будут бросать в ее сторону взгляды.

— Ведь все будут смотреть на тебя, — добавляю честно.

Надя склоняет голову чуть набок, ее ресницы отбрасывают легкую тень на кожу. Она улыбается мягко, почти нежно.

— Главное, на кого буду смотреть я, Идар, — говорит она.

Эти слова действуют на меня глубже, чем она, возможно, рассчитывает. Потому что именно в этом разница между Надей и всеми, кто был до нее: ей не нужно, чтобы на нее смотрели все. Ей важно, кто стоит рядом.