Дорогая первая жена

Глава 49

Идар

— Хорошая квартира, — говорю брату. — И близко к школе Ляльки, не придется переводить ее.

— Теперь надо с вещами разобраться, — планирует Давид.

— Брось, это вообще не проблема. Наймем машину, перевезем все необходимое.

— Как думаешь, Ляльке понравится?

— Шутишь? Давид, если ты не понял, она будет рада жить и в шалаше. Лишь бы с тобой.

— Идар, я хотел тебе еще кое-что сказать, — произносит задумчиво. — Кажется, я вспомнил, где видел Надию…

Договорить брат не успевает. Мы поворачиваем на улицу, где живут родители, и я придвигаюсь к лобовому стеклу, всматриваясь через пургу, которую бросает в стекло непогода.

— Это Надя? — с тревогой спрашивает Давид.

— Она. Только… какого хрена ее машина так стоит?

Тачка Нади брошена поперек дороги. Первая мысль — попала в аварию на скользкой дороге.

Притапливаю педаль газа и останавливаюсь около забора, вылетаю на улицу.

Надия стоит посреди дороги как в трансе. Бледная, заплаканная.

Совершенно не похожая на себя. Черт, даже когда она рыдала в машине, она была другой — живой, хоть и расстроенной.

— Надя, что случилось? Какого черта машина так стоит? Ты врезалась во что-то? — ощупываю ее живот, руки. — Ты в порядке?

Она поднимает на меня совершенно безжизненный, лишенный всяких эмоций взгляд.

— У твоей матери сердечный приступ. Вызовите ей скорую как можно скорее, — говорит монотонно, как робот.

Переглядываемся с Давидом. Тот срывается к дому первый, я следом.

На бегу думаю, что, возможно, Надя испугалась, когда маме стало плохо, растерялась. Не оглядываюсь назад, уверенный в том, что она бежит следом.

Уже открыв дверь в дом, понимаю, что Надя не могла растеряться, — она врач и должна куда спокойнее реагировать на подобное.

Давид уже на кухне, около матери, которая прижимает к сердцу старую фотографию. Что изображено на ней, я не вижу.

Мама плачет. Давид звонит в скорую.

Я теряюсь, не понимая, что делать. Воды? Лекарство?

Надя бы сейчас не помешала, но она почему-то не заходит в дом.

— Я вызвал скорую, машина едет, — отчитывается Давид. — Мам, потерпи.

Сажусь рядом с мамой, сжимаю ее руку.

— Воды? — Мама отрицательно качает головой, тяжело дыша и, не переставая всхлипывать, плачет.

— Да какого хера у вас тут случилось? — вспыхивает Давид и смотрит на меня: — Ты что-то понимаешь?

— Ни черта, — отрицательно качаю головой. — Надя и мама не особо ладят, но вроде общаются мирно. Им нечего делить.

— Видимо, все-таки есть.

Осматриваю маму, которая не сводит с меня взгляда и не перестает плакать.

Я не успеваю подумать о том, что делаю, — рука сама тянется к фотографии.

Как в замедленной съемке, беспрепятственно забираю у матери фото, разворачиваю к себе.

Свою семью я узнаю сразу. Сколько у нас подобных фото? Им нет числа.

А вот на изучение лиц второй семьи я трачу больше времени, хмурясь и находя что-то знакомое, особенно в женщине. Глаза, волосы… будто где-то ее видел.

Мужчина мне точно не знаком.

Но на руках у него сидит девочка. Очень похожая на мать.

Я не сразу улавливаю знакомые, родные черты лица. Пусть фотография и выцветшая, но она передает зеленый, колдовской цвет глаз девочки, в чертах которой я узнаю свою жену.

Вскакиваю на ноги прежде, чем успеваю соединить в голове несоединимое. Стул летит на пол, а я отхожу на два шага назад.

Мама плачет все сильнее…

— Мам, — перевожу взгляд на маму, которая роняет лицо в руки, — пожалуйста, скажи, что это просто совпадение. Что все не так, как я подумал.

Но мама не отвечает…

Давид забирает у меня фото. Ему нужно меньше времени на то, чтобы все понять.

— Это то, что я хотел сказать тебе, — говорит напряженно. — Я вспомнил Надию. Наши родители были очень дружны в свое время. Наверное, вы не помните друг друга, потому что были мелкими, а вот я припоминаю кое-что.

С улицы слышна сирена. Давид идет встречать врачей, а я беру стул и сажусь напротив мамы:

— Наша семья причастна к гибели ее родителей? — давлю, хотя, возможно, стоило бы сейчас оставить мать в покое.

Я жду ее ответа с сердцем, которое, по ощущениям, перестает биться.

А когда мать кивает, отшатываюсь.

Входят врачи. Нас с Давидом просят выйти на то время, пока маму осматривают.

Брат молча глядит через окно на улицу, я стою с ним рядом. Шокированный, совершенно лишенный сил, не в состоянии подобрать слова. И понимающий, что Надя не простит. Не сможет жить со мной.

Слишком много ей всего пришлось пережить, а боль от потери по-прежнему сильна.

Только вот теперь ее беды обрели лицо, так сильно похожее на мое.

С предателями не живут одной семьей. Не улыбаются им и не готовят завтраки.

— Мы госпитализируется вашу мать, — сообщает фельдшер.

Вместе с Давидом помогаем погрузить носилки, и машина уезжает.

— Я возьму тачку отца, а ты давай за Надей, — командует Давид, стоя около моей машины.

Я же не могу отвести взгляд от приборной панели, на которой, сверкая камнем, лежит кольцо Нади.

— Боюсь, это уже не поможет, — говорю тихо.

Давид лишь качает головой, уезжая.

А я остаюсь стоять на том же месте, на котором стояла Надя. С таким же выражением лица.

С той разницей, что я понимаю: я не один. За моей спиной огромная семья.

А кто встанет за Надей?

Трясу головой, смахивая с шерстяного пиджака снег и решительно иду к машине.

Кольцо убираю во внутренний карман пиджака и срываю тачку с места, уходя в небольшой занос.

За спиной Нади встану я.

Даже если ей это больше не нужно.

В радости и горе.

Пока смерть не разлучит нас.