Измена. Не проси простить

Глава 3

Дима склонил голову к плечу, и его дыхание обожгло мою шею.

Хотелось оттолкнуть от себя любимого, самого лучшего когда-то мужа. Хотелось ударить его кулаком в грудь, чтобы его ребра затрещали.

Но я смотрела в глаза, которые темнее ночи и пыталась в них найти хоть намек на какую-то дурацкую, абсолютно не смешную шутку. Или разочарование от того, что я купилась, ведь это не ему присылали фото, не он переписывался с той девкой.

Губы затряслись, и я помимо воли сморгнула слезы, которые застыли на ресницах как алмазная роса.

Нельзя ведь плакать, так почему мне так хотелось этого?

— Что за тишина в эфире? — усмехнулся Дима. От него запахло иначе, такой пряный мускус и немного его родного аромата, который оставлял на мне всегда следы. — Не слышу ответа, девочка моя…

Дима обожал вот так называть меня, когда был чем-то недоволен.

Это повелось еще со школы, с момента как мы познакомились. Только он был на два класса старше и тогда понтуясь перед друзьями он всегда обращался ко мне именно «девочка моя». А с годами это обращение потеряло ценность, и так Дима стал говорить, когда хотел намекнуть мне, что недоволен, типа неуместное обращение как сигнал.

— Значит будешь пыхтеть как ежик, но будешь молчать? — спросил муж, убирая руку от шкафа и проводя мне кончиками пальцев по скуле, по тонкой матовой коже, как он ее любил называть алебастрово-молочной. А у рыжих всегда такая кожа, светлая, восприимчивая к солнцу, и в этом Дима видел мою какую-то уникальность, признак благородства и как часто он усмехался, называя все это «породой».

Муж был тщеславным.

На всех мероприятиях сначала с руководством, потом с партнерами он очень тонко подчеркивал мое это благородство, как голубая кровь.

Мне казалось он гордился мной, но за один день я умудрилась разглядеть по всем другой смысл: он мной хвастался, выставлял как идеальный экземпляр, показывая, что владел им он.

— А ты ведь простишь… — протянул муж, склоняясь ко мне и цепляя губами мочку моего уха. По коже пробежал озноб. Я хотела передернуть плечами, но остановила себя, не желая выказывать настолько откровенного пренебрежения. — А знаешь почему?

Его голос прошелся по нервам, заставляя всю кровь взбурлить в венах.

Я до боли стиснула челюсти и посмотрела в лицо супруга, который красовался сейчас передо мной.

О каком прощении он говорил?

Какое могло быть тут прощение, когда я себя едва держала в руках? Я просто вся разваливалась на куски и оставалась пока что целой исключительно из-за своего упрямства.

— А у тебя выбора особо нет… — оскалившись произнес Дима, и его губы прошлись по моим.

Это такое чудовищное мгновение говорить что-то злое, а делать что-то приятное.

Раньше приятное.

Теперь я дернулась неудачно и ударилась затылком о шкаф.

Гулкий удар прозвучал в тишине кабинета, и Дима отпрянув от меня, усмехнулся.

— Гордая, — то ли с гордостью, то ли с хорошо скрываемым раздражением заметил супруг, делая шаг назад. — Непокорная, гордая, непримиримая… И рыжая как настоящая бестия…

Дима прошел к столу и стукнул по нему кончиками пальцем, выбивая первые мотивы мелодии бала у Воланда.

Я зажмурила глаза.

Обняла себя дрожащими руками.

— Но куда все это денется, когда Верочка ты вспомнишь, что полностью принадлежишь мне? — Дима посмотрел на меня из-за плеча и вскинул бровь. — Правильно, все засунешь поглубже и простишь. Потому что, ну, что ты будешь со мной войну разворачивать? Ты же прекрасно знаешь, что проиграешь…

До меня реально сейчас дошло, что я проиграю по той простой причине, что на стороне Дмитрия большие деньги, хорошие знакомства, а я всего лишь владею маленьким стареньким зданием бывшей типографии, где сейчас половина у меня переоборудована под студии гончаров, художников и фотографов, а вторая половина реально занята печатными изданиями. И это капля в море от того какими делами занимался супруг.

В открытом противостоянии я никогда не смогу выстоять против мужа.

А он может сделать мою жизнь наверно невыносимой. Самое банальное и простое, просто определит место жительства детей с ним…

— И ты наверно сейчас как вся такая гордая и неприступная попросишь развода, — зло хохотнул муж, задевая пальцами ручки дверок на книжных шкафах. — Хотя нет, гордые требуют развода…

Дима звонко щелкнул пальцами по стеклу, и у меня в ушах все зазвенело.

Хотелось зажать лицо ладонями и скатиться на пол, но я понимала, что сопли растирать можно бесконечно долго, но обо мне и моих детях никто не позаботиться .

А еще я понимала, что Дима мне сейчас навязывал свои правила игры. Он меня накручивал, делился тем что будет если я проявлю чуть меньше благоразумия чем следовало.

— И вот потребуешь ты развода, а дальше что? — Дима уперся ладонями в стол и посмотрел на меня тем холодным взглядом, которым обычно встречал своего финансового директора. — Дальше что? Будешь драться со мной за имущество, нервы детям трепать, упиваться самим фактом, что объявила на всеуслышание о моей измене, в то время как это просто будет значить, что тебе изменяли. Это же позорно, когда муж изменяет. Что о тебе все родственники скажут? В глаза будут своими акульими улыбками лезть, сочувствовать, а по факту? Будут шептаться у тебя за спиной, перемывать кости… Этого хочешь? Ответь мне, ты этого хочешь?

Я прикусила до боли изнутри щеку, разрывая слизистую до крови.

Да он прав. Так и будет. Но я не могла быть с ним. Никакого прощения быть не могло, даже чисто гипотетически, потому что его измена это воровство. Он наглый вор, который воровал семейным ценности, унося их своей девке, обворовывал детей деньгами, временем, любовью…

Какое прощение?

Но вопреки этим злым мыслям, я подняла на мужа глаза. Быстро опустила ресницы, чтобы он не увидел, как взметнулось пламя ненависти в моих зрачках.

Тихим покорным голосом я прошептала:

— Я не попрошу развода…