Измена. Не проси простить

Глава 53

Вера

Год спустя.

В преддверии нового года в загородном доме пахло глинтвейном, яблочным пирогом с корицей, а ещё немного морозным снегом.

Ксения отворила дверь и залетела внутрь. На штанах, как проплешины, висели комочки льда.

— Мама, ты бы видела эту горку. Папа не врал. Он сказал, что она самая крутая, она такая и есть.

Я быстро бросила прихватку и, стянув с себя фартук, прошла в коридор, села на корточки и стала быстро расстёгивать сначала куртку, потом спортивный костюм на Ксюше, чтобы она не стояла долго в сыром в теплом помещении.

— Давай, давай раздеваемся, — прошептала я, и Ксюша быстро стала стягивать с себя одежду.

— Мам, ты в вечером идём со мной кататься, а то папа такой большой, что он на каталке не поместится, — ксюша рассмеялась, и, когда я стянула с неё штаны, убежала наверх.

Дом был готов ещё полгода назад, но пока мебель привозили, пока устанавливали все спальные гарнитуры. Вешали шторы, все это заняло очень много времени, и на самом деле Дима предложил приехать на новогодние праздники, потому что мы выбрали худой мир, чем добрую войну.

Мы не знали, как относиться к друг к другу и изо всех сил старались поддерживать дружеские отношения.

Я не понимала, для чего нам это двоим нужно было, но в какой-то момент словила себя на мысли о том, что я перестала ждать его осуждения.

Я перестала сдерживать себя, если мне что-то не нравилось, я наконец-таки могла об этом даже закричать.

Как, например, мне не нравилось, что он никак не может совладать с Ксюшей, когда та начинает винить себя в том, что это все из-за неё.

Когда он мне рассказал о том, что она сначала сидит на ковре и плачет, объясняя, что она плохая, а потом закрывается в спальне, а он ничего не может поделать, я пришла в такой ужас, что орала на протяжении сорока минут.

А Дима сидел, слушал, кивал.

И я думала, что потом нарвусь на такую отповедь, что ещё тридцать три раза пожалею о своём дурном характере, но вместо этого Дима встал с дивана, приблизился ко мне и, совсем не по-дружески обняв, прошептал:

— Спасибо, что ты мне это объяснила. Я постараюсь сделать так, чтобы Ксюша вообще больше не закрывалась в спальне.

И да, Ксения перестала закрываться в спальне. Ведь, оказывается, плакать у папы на руках было интересней. Ведь папа в такие моменты терялся и становился похож на большого плюшевого медведя, который только мог гладить по волосам и целовать мокрые щеки. Это мне потом Ксения сама призналась.

С Алёной у нас было не очень гладко.

Она абстрагировалась от меня, хотя мы с ней не ссорились, не ругались, но мне казалось, что это защитная реакция на её собственную вину. Она знала, что поступила неправильно, но найти слова и силы сказать об этом не могла, и поэтому все чаще наше общение заключалось в том, что мы встречались с ней в кафе, мы ходили с ней в салоны, я интересовалась её учёбой, она рассказывала о том, что у неё все хорошо, но было бы ещё лучше, если бы папа не лез к ней с разговорами, потому что, когда он хотел с ней разговаривать, она почему-то постоянно плакала, а потом заплакала со мной.

Заплакала и рассказала о том, что ей было очень страшно, когда я забеременела Ксюшей. О том, что когда родилась Ксюша, ей все стали говорить о том, что она не похожа на младшую сестрёнку, более дерзкая, более самостоятельные и типа, значит, ничего в ней девчачьего нет, это типа мужская позиция. И говорили, как я подозреваю, это либо мои родители, либо родители Димы.

А я сидела, обнимала дочь, гладила её по волосам и не соглашалась с ней, потому что, когда родилась Ксения, если бы у меня не было Алёны, я бы, наверное, сошла с ума от беспомощности и страха. Я знала то, что у меня есть старшая дочь, которая уже не зависела от меня так сильно и к которой можно было прийти, лечь тихонько в постель, дождаться, когда она повернётся, обнимет, и понять, что на самом деле все хорошо.

Только потому, что можно было сменить ощущение с того, что с младенцем я была связана по рукам и ногам, а с Аленой я была свободной.

Это потом, когда Ксюша выросла у меня сравнялись ощущения, но до…

Я реально видела в Алёне спасение, и оказывается, ей надо было услышать это, оказывается, ей надо было понять свою ценность.

Я продолжила сеансы со своим психотерапевтом.

Мы все чаще возвращались в наш брак, и почему-то постоянно звучал вопрос ну, если было все так плохо, почему же я молчала. В один из сеансов я поняла, что я молчала, потому что даже в этом плохо, я находила что-то хорошее, и так оказалось через год я вспоминала о своём браке, что Дима хоть и ворчал, но был тем мужем, который ворчит по факту только для вида. До меня словно дошло какое-то озарение о том, что его ворчание это тоже защитная реакция. Защитная реакция для того, чтобы узнать свою ценность, ценность для меня, потому что, пока он ворчал, я ощущала, что он многое для нас делает.

Я не понимала было это хорошо или плохо, но сейчас Дима не ворчал.

Сейчас Дима все чаще и больше молча слушал, пристально глядя в глаза, и я терялась от такого, не понимала, как мне надо реагировать.

Закончив с готовкой, я посмотрела на часы и поняла, что Дима вернётся примерно минут через сорок.

Пока можно было немного провести времени с собой наедине.

Когда я вышла из кухни, звонок в дверь настиг внезапно. Я подошла, открыла, увидела мнущуюся на пороге Алёну.

— Привет, — выдохнула дочь.

— Привет. Ты чего так рано? Я думала ты вместе с отцом приедешь.

— Нет, я закончила и подумала, что не хочу его ждать. Подумала, что хочу приехать пораньше.

Алёна заскочила в коридор, стала быстро раздеваться, сбросила свою сумку с учебниками на полку и проскользнула мимо меня в кухню, зашумел чайник.

Я пошла следом за дочерью, улавливая какую-то нервозность.

— Ален, у тебя все хорошо? — дочь порывисто кивнула. Она прекрасно понимала, что мы с её папой просто учимся быть друзьями, но вместе с тем в её взгляде нет да нет, все равно мелькала надежда.

Спустя две кружки чая и кусок яблочного пирога Алена зажала глаза ладонью и выдохнул.

— Мам, я не знаю, что делать…

— С чем? — уточнила я.

Алёна опустила глаза и тяжело задышала.

— У меня задержка.

Я испытала такой шок, такой стресс, что меня можно было выносить.

Я приоткрыла рот.

В голове каким-то колокольным перезвоном звучали обрывки криков Димы.

Я просто не знала, что с этим делать, но как хорошая мать, я постаралась не показать виду о том, что я растеряна.

Но ситуацию это не спасло, потому что своим ключом дверь открыл Дима и пророкотал на весь дом:

— Девочки, я вернулся.

Он прошёл в кухню прямо в пальто и, склонив голову к плечу, уточнил:

— А что за похоронный вид?

Я только сглотнула, повернулась и чуть ли не шёпотом произнесла.

— Задержка. И не у меня.

Алёна зажала лицо руками и постаралась вдавиться в стул.

Дима выронил шарф из пальцев.

Я увидела, как побагровело его лицо.

Как руки сжались в кулаки, а на шее запульсировала с такой силой вена, что казалось, она сейчас прорвёт всю кожу.

Я понимала, что сейчас услышу крик, осуждение, обвинение.

Я понимала и сглотнув, приготовилась к этому, но только не к тому, чтобы это все стерпеть, а к тому, чтобы осадить его.

Дима медленно, словно перед стаей затаившимися хищниками, дотронулся пальцами до воротничка, расстегнул пуговицу.

А потом на выдохе произнёс:

— Вера... Мне кажется нужно к своему терапевту…