Оборотень по объявлению. Подарок

Глава 22

Эд резко дает по тормозам, и мы все замираем. От Егора ощущается такая необъяснимая угроза, что никто не смеет и дышать. Инстинкты буквально управляют нами.

Целую минуту никто не говорит ни слова. Я лишь вижу, как за это время напряженная линия плеч Егора немного расслабляется, кулаки медленно разжимаются и он открывает прежде закрытые глаза.

Это ощущается необъяснимо страшно. Меня не отпускает чувство, что мы свесились на машине обоими колесами с края пропасти, а потом чудом выехали обратно на дорогу. Словно смертельная угроза прошла мимо.

— Зато я убедился, — неожиданно говорит Егор.

— В чем? — тихо спрашиваю я.

— В том, что «Доборотень» работает и что у твоего друга очень длинные руки, — с этими словами Егор поворачивается к Эду и так смотрит на него, словно может убить взглядом.

А потом Егор вылезает из машины, открывает заднюю дверь с моей стороны и говорит:

— Выходи.

Я окидываю его взглядом. Он стоит, говорит и действует как хозяин жизни. Словно для него нет запретов, нет ограничений. Сейчас пойду с ним — потеряю себя.

— Ты повредил машину родителей Ули и Эда, — говорю я.

— Починим. — Егор протягивает мне руку ладонью вверх.

Я смотрю на его большую ладонь с длинными пальцами.

— Я поеду с ребятами.

На языке вертится еще сотня язвительных высказываний по поводу его поведения, но инстинкт самосохранения говорит, что лучше оставить их при себе.

— С этим длинноруким ты никуда не поедешь, — говорит Егор.

Я кидаю быстрый взгляд на Эда и молюсь, чтобы он ничего не ляпнул. Но парень удивляет.

— Уль, прыгай за руль, я пройдусь. — Он отстегивает ремень безопасности и выходит из машины.

Эд открывает дверь со стороны Ули, и девушка словно сбрасывает оцепенение — быстро выходит и садится на место водителя.

— Двери закрываются, — громко объявляет подруга и нажимает на газ.

Я на ходу закрываю дверь, оборачиваюсь, чтобы посмотреть через заднее стекло на ситуацию.

— С Эдом же ничего не случится? — спрашиваю я.

Вижу, как после небольшой заминки Эд переходит на другую сторону улицы и уходит. За ним никто не пускается, и это немного обнадеживает.

Егор же стоит на середине дороги и смотрит нам вслед, а машины объезжают его и даже не сигналят.

— Он больной, — слышу я голос Ули. — Ты права, не нужно нам от него ничего. Сами справимся. Ты в порядке?

— Вроде. — Я поворачиваюсь, сползаю по сиденью и обхватываю себя руками. — Что это было? Егор вырвал дверь?

— Наверное, на соплях болталась. Старенькая иномарка, проржавела, — пожимает плечами Улька.

— Машине всего два года, — говорю я.

— Папа говорит, что сейчас делают тяп-ляп.

— Угу.

Мы обе замолкаем, а потом я спрашиваю:

— Давай Эда поищем?

— Я тоже об этом думаю. Не могу сообразить, куда повернуть.

У Ульки, как она сама говорит, топографический кретинизм. Она может потеряться в соседнем районе из-за новой вывески магазина, хотя исходила эти места вдоль и поперек.

— Припаркуйся, давай поменяемся местами, — говорю я.

Улька останавливается у раскидистого цветущего куста, и мы пересаживаемся. Она на ходу звонит брату, но тот не берет трубку.

— Эд не отвечает, — озабоченно говорит подруга. — А теперь рассказывай, что происходит. И не упускай ни малейших деталей.

Пока мы колесим по соседним улицам в поисках Эда, я взволнованно рассказываю все, что со мной случилось. Улька то охает, то ругается матом, то молчит.

— А что с твоей квартирой? — вдруг спрашивает она.

— А что с ней?

— Тебя же оттуда украли! Дверь закрыли? Вдруг воры зайдут? Или они сами там караулить остались?

Мне страшно даже представить эту картину. И я даже не знаю, какой из вариантов хуже — воры или засада людей Руданского.

— Слушай, Эд, наверное, через парк пошел. Не найдем. — Улька вертит головой. — Да и с такой машиной нас полиция быстро остановит. Давай домой.

— Поехали припаркуемся, объясним все твоим родителям, а потом вместе проверим мою квартиру?

Улька кивает.

Через пятнадцать минут я извиняюсь перед родителями друзей:

— Григорий Павлович, Анастасия Андреевна, простите, я сдавала задним ходом, а дверь открылась. Я все отремонтирую.

— Это я дверь открыла не вовремя, — встревает Улька. — Мне и платить.

Папа Ульки расстроен, но старается этого не показывать. Мама охает и хлопочет:

— Вы не пострадали?

— Нет, спасибо.

Григорий Павлович осматривает машину по третьему кругу и спрашивает:

— А дверь где?

Точно! Дверь же так и осталась на той улице.

— Не подумали! Вернем, — говорю я. — Сейчас же рванем туда на такси.

Григорий Павлович кивает.

Я выхожу за ворота их гостевого дома и прислоняюсь к калитке. Улька опирается на столб забора.

— Давай сначала проверим квартиру? Вдруг там еще люди Руданского?

— А если дверь на металлолом заберут? — спрашиваю я.

— Черт, ты права.

Мы очень не хотим возвращаться к месту происшествия, но долг зовет. Таксист за двадцать минут довозит нас до нужной улицы, и мы с облегчением выдыхаем — никого из парней Руданского не видно.

Однако стоит нам пройти по улице, становится понятно, что дверь исчезла вместе с ними.

— Когда же эта черная полоса закончится? — стонет Уля. — И так денег нет. Как еще ремонт будем оплачивать?

— Я что-нибудь придумаю, — говорю я.

Следующим пунктом мы приезжаем в мою квартиру. Дверь кажется закрытой, но стоит нажать на ручку, как она тут же отворяется.

Мы осторожно входим внутрь, пугаясь каждого постороннего звука. Осматриваемся и, только убедившись, что никого нет, немного расслабляемся.

— Видишь, уже хорошо. Ничего не украли. Засады тоже нет. Давай это будет началом нашей белой полосы? — говорю я.

Улька смотрит на меня так, словно не очень верит словам, но улыбается. Мы с ней так все наши дела начинаем: я предлагаю, она скептически поддерживает, а потом разгоняется так, что не остановить.

— Давай. С этого момента начинаем все заново, — говорит она.

Я обнимаю подругу, а потом оглядываюсь:

— Останешься у меня с ночевкой? А то мне страшновато.

— Давай лучше к нам. Мне тоже не по себе, — говорит Улька.

Я киваю. Мы часто раньше оставались друг у друга, но, когда открыли третий магазин, почти забыли о таких посиделках из-за плотного графика. То я работала, то Улька. Выходные стали для нас редкой роскошью.

— Возьмем наши любимые орешки?

— А чипсы с соусом?

— Да! И винишко. Мне очень нужно.

— И мне. Белое?

— Два!

На том и порешили.

По пути нам позвонил Эд и без предисловий сказал:

— Вы должны это видеть.