Оборотень по объявлению. Подарок

Глава 37

Лера

Я медленно открываю глаза и мгновенно понимаю, как же крепко попала. Я не просто лежу с абсолютно голым Егором Руданским, я еще обнимаю его, как гуся-игрушку, с которым привыкла спать, закинув на него ногу и руку, лежа на боку.

Первую реакцию заорать буквально душу в себе — нельзя себя выдавать.

Но никто меня не готовил к зрелищу полной боевой готовности и желания размножаться со стороны Егора.

Моя рука лежит буквально в нескольких сантиметрах от его стоящего члена. И кажется, я ей дернула и выдала себя.

Стоит отдать Егору должное — мужчина он во всех отношениях выдающийся. Если бы не попытка прикинуться дальше спящей, я бы закрыла лицо руками от смущения, а так только зажмурилась, не справившись с чувствами.

Бесполезно — я навсегда запомнила, как он выглядит, когда очень хочет женщину. Когда хочет меня.

— Проснулась? — сипло спрашивает Егор.

Мама всегда говорила, что из меня плохая актриса.

— Поправился? — Я настолько резко сажусь, что Егор смеется.

Делаю вид, что совершенно не смущена положением, в котором оказалась, — поправляю одежду, расчесываю пятерней волосы, смотрю по сторонам.

На самом деле перед глазами все расплывается от ощущения, что меня застали на горяченьком, и все не могу обуздать дыхание.

— Мне значительно лучше. — Я слышу за своей спиной мурлыкающий голос, который так и манит обернуться и посмотреть на него.

Провокатор!

Судя по звуку, он все еще лежит. Мне так и представляется, как он положил руки под голову и смотрит на меня, ожидая, чтобы я обернулась.

Не дам легко себя запугать! Не покажу, насколько смущена пробуждением.

— Я видела, насколько тебе лучше, — замечаю я.

— Не хочешь рассмотреть поближе?

— О нет. Все прекрасно видно и без микроскопа.

Егор смеется хрипло, будто через боль, и говорит:

— Вроде звучит не обидно, но мало смахивает на комплимент.

Я настолько сбита с толку, что не знаю, что говорить. Сутки я провела со зверем и почти свыклась с его образом, даже обработала раны, а тут оп — он снова человек, да еще и с явным свидетельством мужского желания.

Нужно вырулить на безопасную тему. Что может быть важнее нашего спасения отсюда?

— Слава пропал куда-то, — говорю я, беру камешек, что лежит рядом, и кидаю в кусты.

— Чертовы горы, — словно это все объясняет, отвечает Егор.

В этот момент просыпается мой живот и урчит так громко, что мне кажется, будто горы подхватывают эхо. Это мой организм напоминает: пора бы уже вспомнить, что я живой человек и обычно ем три раза в день.

— Голодная? — Егор проводит пальцами по моему плечу, и я вздрагиваю.

Мне щекотно и неловко от прикосновения.

— Есть немного. — Сбрасываю руку движением плеча и упорно не поворачиваюсь к Егору.

Я слышу, что он начинает двигаться, и замираю, обращаясь в слух. А когда он проходит мимо меня к реке, нагло пялюсь.

Я еще никогда не видела такого тела, как у него. Широкоплечий, высокий, с длинными ногами и руками, он мог бы быть звездой подиума, если бы не развитые мускулы. Он словно ожившая статуя древнегреческого бога в музее — кажется таким же недоступным.

Каждое его движение пропитано грацией хищника, несмотря на раны и некоторую скованность при определенных действиях. Он кажется абсолютно органичен в своей наготе, словно костюм Адама — это его постоянная одежда, что дарует ему статус и величие.

Его нисколько не смущает ни нагота, ни желание. А у меня от его вида аж дыхание перехватывает. И пялиться так неправильно, и отвернуться не могу.

Наверное, это особая уверенность в себе или черта оборотней — вот так себя вести. Он входит в бурлящую горную реку, присаживается, а потом резко поднимается из воды, держа в руках крупную рыбину.

Идет ко мне и несет добычу с такой плотоядной улыбкой, будто хочет меня съесть.

— Ворона залетит, — подкалывает меня он, и я понимаю, что сидела с открытым от удивления ртом с момента его ловли рыбы руками.

Он кидает в меня рыбу, я пытаюсь ее поймать, но из-за мокрой чешуи она тут же выскакивает у меня из рук и начинает биться о камни. Пока я бегаю за ней, пытаясь поймать, Егор снова уходит в реку.

Там он ловит вторую рыбу не более чем за минуту и несет мне.

— Не кидай! — прошу я.

Я и так едва держу пойманную рыбину. Мне ее жалко и хочется отпустить в реку.

— Еще не оглушила? — Егор смотрит на борьбу рыбы за жизнь в моих руках.

Я? Оглушила?

— Что? Скажи, что еще и рыбу ни разу не разделывала?

Я отвожу взгляд, потому что он прав — не разделывала. Обычно сразу покупала на рынке готовую для приготовления тушку. Мне до тошноты противно возиться со всеми этими кишками.

— Дитя города, — хмыкает Егор, кладет пойманную второй рыбу на камень, берет еще один булыжник и оглушает ее.

— Ай! — только и успеваю я крикнуть, отвернуться и зажмуриться.

Он забирает рыбу из моих рук.

— Подожди! Не надо. Давай отпустим. — Я поворачиваюсь к нему, протягиваю руки к рыбе.

Мне ее жалко.

— А есть ты что будешь? Мы можем застрять здесь надолго, — говорит Егор.

Я вижу по его лицу, что он совсем не здоров и рано встал на ноги и пошел рыбачить. У него на лбу и висках выступили капли пота, рот пересох, а под глазами синяки.

— Скоро Слава приведет подмогу.

— Не рассчитывай на него. Это Чертовы горы, Лера. Место, где не могут найти дорогу даже сверхи. Я годами ходил здесь, но никогда не натыкался на эту реку. Понимаешь? Это особое место.

Егор молча кладет рыбу на камень, и я отворачиваюсь. Когда же смотрю на него снова, то вижу, как он когтями разрезает брюхо и потрошит рыбу.

И снова тут же отворачиваюсь, потому что ничего не могу с собой поделать.

— Какая ты неженка, — фыркает Егор как-то по-доброму.

Я по голосу понимаю, что он очень устал. Похоже, несмотря на то что на нем затянулись рваные раны и остались только синяки, состояние у него не из лучших.

Я поворачиваюсь, когда слышу, что он высекает искру, ударяя камнем о камень. Старательно смотрю только на его руки и лицо и никуда больше.

— Прямо в прошлое откинуло, когда мы с классом ходили в поход, — говорю я, с улыбкой вспоминая тот день.

Для меня он остался в памяти яркими вспышками детства.

Егор улыбается:

— Пожарить на костре сможешь?

— А ты разведешь?

Я смотрю, как от искры, попавшей в кучку сухой травы, занимается пламя.

— Найдешь подходящие ветки? — спрашивает Егор.

— Хорошо.

Я встаю и иду выполнять поручение, стараясь держать Егора в поле зрения. Ловлю себя на том, что любуюсь им и, пожалуй, даже восхищаюсь.

Не знаю ни одного другого мужчины, способного поймать рыбу голыми руками, распотрошить ее своими же когтями и разжечь пламя.

Это так по-дикому, по-первобытному и так странно.

В образе городского короля Егор органичен не меньше, чем в образе дикаря. Это я ощущаю себя немного неловко в дикой природе, а вот он нигде не пропадет — ни в каменных джунглях, ни в реальных.

Когда я возвращаюсь с подходящими палками для жарки, он насаживает на них рыбу и дает мне, а сам заваливается на спину.

— Хоть бы прикрылся, — бормочу я, стараясь не смотреть ниже живота.

— Тут нет фиговых листьев.

— А другие не подойдут?

Мой вопрос остается без ответа, я поворачиваюсь к нему и с удивлением вижу, что Егор лежит с закрытыми глазами, а его грудь равномерно то поднимается, то опускается, как бывает во сне.

Я позволяю себе разглядеть его тело: синяки за это время стремительно желтеют, рассасываясь на глазах, — невероятная регенерация.

Это у всех оборотней или только у Егора? Я помню раны на волке — на нем живого места не было. Теперь же совершенно другая картина.

— Насмотрелась? — неожиданно спрашивает Егор, и я чуть не роняю деревянный шампур с рыбой в огонь, едва успеваю перехватить.

Он застал меня врасплох!

— Просто удивляюсь тому, как на тебе все заживает, — объясняю я, глядя в огонь.

— Я — сверх, Лера, — говорит Егор. — И во многом превосхожу обычного мужчину.

— Хвастаешься? — Я кошу на него взглядом.

— Констатирую факт.

Я чувствую, что это тема очень опасная для нас, застрявших в горах, и спешу ее перевести:

— Тогда почему сверхи теряются в этих горах? Разве у вас не особое чутье, слух и зрение, обоняние наконец?

Егор несколько секунд молчит, а потом говорит:

— Это особое место. Оно уже не один десяток лет скрывает тайну гибели моих родителей. Что уж говорить о потеряшках?

— Потеряшках?

— Таких, как мы сейчас, — потерявшихся путниках. Но кажется, в этот раз горы дали мне подсказку — реку. Ведь, как известно, все реки впадают в моря, а моих родителей нашли как раз в соленых водах у берега.

— А они пошли сюда?

— Да. У меня есть предположение, что, как и сейчас, сюда приехали гости из столицы, чтобы попытаться оспорить земли.

Значит, вот почему он срочно поехал сюда.

Я вижу, что рыба готова, протягиваю ее Егору и спрашиваю:

— Ты защищаешь это место из-за гибели родителей?

— Не только. Оно принадлежит южной стае волков. А волки свое никогда не отдают, будь то земля, добыча или женщина, — говорит Егор, берет рыбу из моих рук так, что касается моей ладони, и смотрит прямо в глаза.

Я спешно беру вторую палку с рыбиной и поднимаю над огнем, а Егор подбрасывает туда сухие ветки, раздувая пламя и давая мне подумать над многозначительностью его слов.

Он считает меня своей, несмотря на проценты? Почему так заинтересован мной, хотя я не истинная пара? Хочет просто переспать, тем самым поставив очередную зарубку на кровати?

Может, я разбудила в нем инстинкт охотника своей недоступностью, тогда как другие девушки вешались ему на шею?

— Ты выполняешь свои обещания? — спрашиваю я, глядя на Егора.

Он отламывает кусок от рыбы и протягивает мне. Это так мило — первый кусок он отдает мне, а не съедает сам, но мне нельзя раскисать. Он, конечно, произвел на меня впечатление, но он все равно оборотень, Егор Руданский и тот, совместимость с кем я подделала.

Поматросит и бросит, как любую другую девушку. Я совершенно не разбираюсь в этом их мире сверхов, но кое-что уяснила: у оборотней бывают истинные, которым они не могут изменить, — их идеальные пары. Егор думал, что это я, но я всего лишь подделала проценты. В любой момент он может встретить ту самую, а я… Даже если я буду не на одну ночь, то стану прошлым. Буду постоянно жить в страхе, что он встретит свою истинную.

— Всегда, — отвечает Егор.

Я смотрю на рыбу, потому что не осмелюсь сказать ему это в глаза:

— Тогда выполни свое. Ты обещал, что оставишь меня в покое, если я тебя столкну. Технически я это сделала.

Егор перестает шевелиться, а вот ветер словно назло поднимается — колышет огонь, раздувает искры, отчего пламя начинает потрескивать.

Он молчит, но я так и ощущаю на себе тяжелый-претяжелый взгляд весом с гору.