Охотясь на злодея

Глава 15

Юлиан

Четыре года назад

Белое.

Все слишком белое.

И яркое.

И громкое.

Не уверен, почему в моей голове так громко, – что стуком отдается в черепе сквозь люминесцентные лампы и пип-пип-пип мониторов, которые не должны быть такими чертовски шумными.

Во рту вкус пыли и металла. Задняя стенка горла пересохла настолько, что может вспыхнуть, и я клянусь, кто-то залил цемент в мои конечности, пока я был в отключке.

Я не могу пошевелиться.

Такое чувство, будто я проспал чертов апокалипсис – а может, так оно и есть. Это было бы не самым странным из того, что со мной случалось.

Простыни жесткие и невыносимо пахнут хлоркой.

Больница. Конечно, это не первый – и давайте будем реалистами, не последний – мой визит в это место.

На боку тугая, зудящая повязка, и когда я сдвигаюсь хоть на сантиметр, боль пронзает меня, как ржавое лезвие.

Точно. В меня стреляли.

Обрывки воспоминаний начинают возвращаться в мой затуманенный мозг.

Пещера.

Темнота. Холод.

Вон.

Его лицо всплывает в памяти самой яркой вспышкой. Его тело, прижатое ко мне; руки, обнимающие меня, и его всепоглощающее тепло, когда все остальное было льдом.

И поцелуй прежде, чем… что?

Что ж, я не помню ничего после того, как провалился в сон с его вкусом на моем языке и его дыханием в моих ушах.

Мои глаза мечутся по сторонам.

Где он вообще?

Я задаюсь этим вопросом раньше, чем успеваю подумать. Да, первый вопрос, который я задал после того, как очнулся в больнице, – не «как я выжил», не «что, черт возьми, произошло», а просто «где, блять, Вон?».

Я пытаюсь сесть, стиснув зубы, с шипением втягивая воздух, а мои легкие протестуют, когда боль взрывается по всему боку.

Монитор сходит с ума, пища как сумасшедший. Медсестра что-то кричит из коридора. Я ее игнорирую. Тело ужасно болит, но мой разум уже возвращается к последним воспоминаниям – я истекаю кровью, а он обнимает меня так, словно я имею значение.

Вон сказал мне, что он со мной. Мы выжили вместе и умрем вместе, как-то так?

Возможно, сейчас не самое лучшее время думать так о ком-то, кого я знаю совсем ничего, но Вон был рядом со мной так, как никто и никогда.

Да, я поймал вместо него пулю, но он мог бросить меня и спасаться сам, однако не сделал этого. Я чувствовал, как он дрожал, когда вытаскивал пулю, но он все равно это сделал.

Все равно прикрывал мою спину все это время, в прямом смысле.

Даже мой отец или братья, моя родная кровь, никогда бы не сделали этого.

И, возможно, это клише, но я по-настоящему предан своим спасителям и щедро им отплачиваю.

Хотя Вон – нечто большее, чем просто мой спаситель.

Чтоб меня, я бы заплатил любую цену, лишь бы снова попробовать его губы на вкус. Возможно, на этот раз, когда он будет в сознании.

Потому что, черт возьми, это был эйфоричный опыт, которого я никогда раньше не испытывал, а поверьте мне, я перетрахал достаточно девчонок, чтобы понять, что это другое.

Мне нужно найти Вона, прежде чем кто-нибудь скажет мне, что я все это выдумал.

— Юлик!!

Я полусижу в кровати, когда в палату врывается Алина, ее каштановые волосы растрепаны, глаза налиты кровью, а под ними темные круги. На ней бежевое фатиновое платье с накинутым поверх жакетом, а ее всегда аккуратный внешний вид, в полном беспорядке.

Я даю медсестре усадить меня в кровати.

Я снова в Чикаго, да? Скорее всего. Папа ни за что не позволил бы моей сестре уехать далеко от дома.

Если я в Чикаго, то где Вон?

Аля хватает обе мои руки в свои, свежие слезы катятся по ее щекам.

— Я д-думала, мы тебя потеряли… Думала, тебя больше нет.

Она уже рыдает, ее слезы капают на мои руки и на матрас.

Я стону.

Блять.

Чертов ад.

Если бы со мной что-то случилось, мама и Аля остались бы без защиты. Черт возьми, о чем я думал, когда подставился под эту пулю?

Это был инстинкт? Гребаное безрассудство? Присущая мне, необъяснимая потребность доказать что-то тому, кто смотрит на меня свысока?

А может, твои проблемы с папочкой, ублюдок?

— Я в полном порядке, Аля, — говорю я ей более мягким голосом, пока толпа врачей заходит в палату и осматривает меня вдоль и поперек.

Моя сестра едва подпускает их ко мне, продолжая цепляться за мою руку как за спасательный круг.

— Тебя оставили на горе, и ты чуть не умер. Это не «в полном порядке», — она снова рыдает. Моя младшая сестренка всегда была такой сентиментальной.

Хотя она всего на два года младше меня, я всегда считал своей миссией защищать ее. Будь то от посторонних, от правды о маминой болезни или от папиного гнева – перенаправляя его на себя.

Она и мама – единственное яркое пятно в моем мире и главная причина, по которой я нахожусь в режиме выживания с тех пор, как… ну, всегда. Так что я хочу защитить ее невинность и позволить ей прожить жизнь, совершенно отличную от моей.

— Аля… не плачь, — я глажу ее по волосам. — Я здесь, разве нет?

— Но что, если ты здесь ненадолго?

— Ерунда. Я всегда буду рядом с тобой. Я же пообещал тебе, помнишь?

Она кивает, и легкая улыбка озаряет ее лицо.

Мы с Алей были неразлучны с того самого момента, как я впервые увидел ее крошечное личико в день ее рождения. Я плохо помню тот день, но мама говорила, что когда она положила сестренку мне на руки, пока я сидел на кровати, я с благоговением смотрел на ее копну медных волос и эти невероятно яркие голубые глаза – такие огромные, такие поразительные на фоне ее тонких черт лица. Мама сказала, что Аля перестала плакать в ту же секунду, когда посмотрела на меня, и даже улыбнулась, словно уже знала, что я ее старший брат.

С того момента я поклялся, что всегда буду защищать эту улыбку на ее лице. Потому что когда она улыбается, она – полная противоположность меня: сияющая, невинная, не несущая того груза, который давил на меня с самого детства.

— Ты наконец-то очнулся.

Я напрягаюсь, боль в боку меркнет по сравнению с напряжением, которое в одно мгновение сковывает мои плечи.

Ярослав всегда оказывает на людей худшее воздействие. Едва заметная улыбка, появившаяся на лице Али, исчезает, а врачи выстраиваются в линию, и затем выходят один за другим.

— Ничего серьезного, просто огнестрельное ранение, — я натягиваю на лицо ухмылку, глядя в высеченное из камня лицо моего отца. — Они же превращают мальчика в мужчину, верно?

Он прищуривается, глядя на меня, а затем переводит взгляд на мою сестру.

— Алина, иди к матери.

Она крепче сжимает мои пальцы.

— Но я хочу остать…

— Все в порядке, — я улыбаюсь той самой улыбкой, которую использую всегда, когда она думает, что папа причинит мне боль.

Неважно, как сильно я пытаюсь оградить ее от этого, она чрезвычайно умна и точно знает, кто стоит за каждыми новыми синяками на моем теле, даже когда я говорю, что упал или просто подрался.

Ее пальцы задерживаются на несколько секунд, прежде чем она отпускает меня и неохотно покидает палату.

Когда дверь за ней закрывается, я напрягаюсь. Не удивлюсь, если этот мудак ударит меня, даже когда я лежу на больничной койке с дырой в боку.

Время наедине с отцом кажется смертельным поединком, который я заведомо проиграю. Нет никакого удовлетворения, никакого кайфа, никакого знакомого хруста ломающихся костей под моим кулаком или металлического привкуса крови.

Мои мышцы туго скручиваются, мозг переключается в режим выживания.

Раньше я задавался вопросом, почему отец так сильно меня презирает – почему он всегда смотрит на меня так, словно я не более чем заноза в его заднице.

Всегда недостаточно умен, недостаточно силен, недостаточно хорош.

Просто недостаточно.

Забудьте о любви. Не думаю, что я ему хотя бы как-то нравлюсь.

Единственное проявление отцовской любви я получал от моего деда по материнской линии во время летних каникул в его огромном поместье на Северном Кавказе. Он научил меня ездить верхом, стрелять, гоняться за ветром так, словно завтрашнего дня не существует.

Но он слишком рано умер, а меня выкинули в жестокую реальность, в которой отец обменял бы меня не раздумывая, будь у него такая возможность.

— Как я сюда попал? — спрашиваю я, и мой голос теряет свою насмешливую нотку, потому что не думаю, что того обезбола, которым меня накачали, достаточно, а рана в боку все еще адски болит. Вдобавок ко всему, сейчас я не совсем горю желанием становиться боксерской грушей своего дорогого папачки.

Он стоит во весь рост, руки в карманах, выражение лица торжественное, возрастные морщины вокруг рта кажутся более глубокими. Ярослав всегда выглядел и казался стеной, которую мне никогда не пробить.

Крепостью, в которую никому никогда не разрешалось входить – даже его семье.

— Куда более важный вопрос – как, черт возьми, это произошло? Мало того, что ты запорол любые свои результаты в лагере, так ты еще и в это влез?

— Извини, не знал, что это нападение я мог сам как-то избежать, иначе обязательно сделал все возможное.

Он шагает ко мне, и я поднимаю обе руки в жесте капитуляции.

— Подожди… блять… не знаю. Думаю, это сделала какая-то другая фракция…

— Есть ли у этой другой фракции базы в самом сердце нью-йоркской Братвы?

— Нью-йоркской Братвы?

— Да. Мои источники утверждают, что за всем стоят они.

Мои глаза расширяются, даже несмотря на то, что боль пульсирует в боку, а пот струится по лбу.

— Быть не может… — я давлюсь кашлем, со скрежетом издавая стон, когда острая боль вонзается глубже в мой бок. — Зачем им убивать их же… наследника?

— Ну они же его не убили, верно? Это в тебя, идиота, в итоге выстрелили.

Мои губы приоткрываются, сухие и потрескавшиеся, но я все равно качаю головой.

Это абсолютно бессмысленно.

Каким бы умным ни был Вон, он ни за что не смог бы предугадать, что я приму за него пулю.

— Если бы он хотел моей смерти, он бы не стал оказывать мне первую помощь и фактически спасать мою жизнь, — хрипло отвечаю я, каждое слово дается мне с трудом, так как боль впивается все глубже.

Человек, подаривший мне жизнь, смотрит, как я мучаюсь, но даже не говорит медицинской бригаде дать мне еще обезболивающего.

Опять же, не впервой.

Пока я не нахожусь на грани смерти, ему плевать, насколько сильно я страдаю.

В крайнем случае, он использует это как форму наказания – от имени своих кулаков.

— И ты поверил в эту чушь? — он смотрит на меня свысока. — Боже, какой же ты глупец, Юлиан. Всегда начинаешь доверять людям лишь потому, что они на пару минут проявили к тебе каплю доброты. Вон бросил тебя и оставил гнить на той горе. Если бы наши люди не прочесали каждый сантиметр той скалы, чтобы найти тебя, ты бы уже был мертв.

В ушах звенит, когда я так сильно впиваюсь обеими руками в простыню, что чуть не вырываю капельницу из запястья.

Нет.

Он врет.

Ярослав врет…

— И поскольку мы нашли доказательства того, что это все спланировал Кирилл, война между нашими фракциями началась снова. Так что забудь о любых попытках с ним связаться.

— Подожди… — я кашляю, мой голос хриплый. — Кирилл не настолько глуп, чтобы отправлять своих прямых подчиненных нападать на меня. Поставь себя на его место. Ты бы поступил также?

— Даже если это не его рук дело, за этим стоят его люди, – что еще хуже, потому что это значит, что он плохо контролирует свою организацию. Но это и неважно. Нашему перемирию не суждено было состояться, даже если бы эта идиотская задумка с лагерем в итоге увенчалась успехом.

Он подходит ближе ко мне, и я тяжело дышу, когда его рука сжимает мой подбородок, запрокидывая голову так, что я вынужден смотреть ему в глаза.

— За это лето ты разочаровал меня на целую жизнь вперед, и я больше не потерплю подобного поведения. С этого момента ты будешь подчиняться и в совершенстве играть роль моего наследника, или я позабочусь о том, чтобы твою мать и сестру отправили туда, где ты их никогда не найдешь.

Папа отталкивает меня назад, моя голова ударяется о спинку кровати. Я прикусываю нижнюю губу, чтобы не издать стон боли. Он считает это слабостью, и, полагаю, часть меня не хочет казаться слабым – не перед ним.

Окинув меня последним свирепым взглядом, он направляется к двери.

Вот тебе и «Выздоравливай скорее, сынок».

Пока он выходит, входит мама, опуская голову, когда он смотрит на нее со злостью, бормоча проклятия о «бесполезном сыне и бесполезной матери».

Точно.

Он думает, это вина моей матери, что я такой «идиот».

— Dusha moya…

Моя душа.

Так меня называет только мама, своим самым мягким голосом.

Я морщусь, потому что истекаю кровью я, но выглядит все так, будто на грани смерти находится она. Она похожа на скелет, когда-то красивое лицо превратилось в обтянутые кожей кости и впалые щеки. Карие глаза, половину которых я унаследовал, осунулись и потухли. Засохшие дорожки слез испачкали ее кожу, а платье, висящее на ней, слишком велико для ее хрупкого тела.

Ее яркие каштановые волосы – всего лишь парик, имитирующий ее настоящие. Она снова потеряла все волосы во время последнего сеанса химиотерапии, вместе с бровями, которые теперь приходится рисовать. Она не позволяет мне или Але видеть ее в худшем состоянии, всегда наносит духи, чтобы скрыть тошнотворный запах антисептика. Но мы видели ее, когда она была слишком слаба, чтобы пошевелиться, слишком слаба, чтобы проснуться или поцеловать нас и пожелать доброго утра.

Я пытаюсь сесть, кряхтя от колющей боли, и она мягко толкает меня обратно и укрывает одеялом.

— Просто отдыхай.

— Я уже не ребенок, — я пытаюсь улыбнуться, но лишь зарабатываю очередной взрыв боли.

— Для меня ты всегда будешь ребенком, — она убирает влажные волосы с моего лица. — Никогда не забуду день, когда ты родился. Ты был таким крошечным, но у тебя были самые редкие, самые потрясающие глаза, и когда ты посмотрел на меня, сжимая мой палец в своем маленьком кулачке, думаю, я влюбилась с первого взгляда. Ты лучшее, что со мной случалось, Dusha moya. Ты же знаешь это, правда? Я так рада, что ты у меня есть.

— И я так рад, что у меня есть ты, Mama.

По крайней мере, один из моих родителей любит меня так безоговорочно, что это почти заставляет меня забыть о втором.

Почти.

Она колеблется, затем прочищает горло.

— Не… не принимай слова отца близко к сердцу. Ты же знаешь, он хочет для тебя только лучшего.

Ага, конечно.

Но я ничего не говорю, потому что моя мать верит в теорию отца о сильном мужчине. Которая гласит, что ты не сможешь защитить себя или близких тебе людей, если недостаточно силен сам.

И, честно, не думаю, что отец ее ненавидит. Она дала ему контроль над империей ее отца и играет идеальную роль его «традиционной» жены. Вероятно, его симпатия к ней куда сильнее, если он до сих пор не избавился от нее даже после новостей о ее болезни.

Но, с другой стороны, думаю, здесь важную роль играют и традиционные ценности, чтобы его не поливали грязью за то, что он бросил больную жену.

В любом случае, у него все еще есть его любовницы, не говоря уже о двух незаконнорожденных детях, которые представляют большую угрозу для меня, мамы и Алины, чем кто-либо другой.

Они бы убили нас.

Использовали маму и Алю против меня, потому что знают, что я сделаю все, чтобы защитить их.

Что угодно.

Мама кашляет несколько раз, ее грудь дрожит.

— Ты в порядке? — я пытаюсь сесть, но она отмахивается от меня.

— В порядке.

Но ее кашель совершенно не кажется мне нормальным.

— Что сказал врач о результатах твоей последней терапии?

Выражение ее лица остается прежним.

— Мы обсудим это позже, когда тебе станет лучше.

Значит ничего хорошего.

Мое сердце сжимается. Я понимаю, что смотрю, как моя мать угасает прямо у меня на глазах, и ни черта не могу с этим сделать.

Потому что у меня явно нет возможности схватить рак за горло и драться с ним насмерть.

Она уже слишком долго пытается вылечить рак груди, цепляясь за жизнь из последних сил, потому что, как она сказала: «Я буду рядом, чтобы увидеть, как ты вырастешь достойным мужчиной». Пару лет назад его удалось все-таки вылечить, но затем он быстро дал метастазы в ее кости и легкие.

Иногда, как сейчас, она дрожит, потому что ее кости слишком сильно болят, чтобы поддерживать ее тело, даже если она накачана всеми возможными лекарствами.

— Отдыхай, Dusha moya. Я попрошу врачей дать тебе еще обезболивающего.

— Я в порядке, — боль в боку притупляется при виде ее состояния. — Mama?

— Да?

— Как долго я был в отключке?

— Около двух дней. Ты потерял много крови, и у тебя была высокая температура. Мы так за тебя волновались.

— Ко мне кто-нибудь приходил? Или, может, пытался?

Я не верю, что Вон бросил меня. Папа сказал это только для того, чтобы подкрепить его план начать с Морозовыми войну.

Не может быть, чтобы Вон столько сделал, помогая мне, только чтобы потом бросить умирать.

Не говоря уже о том, что все это нападение подозрительно до чертиков.

— Заходил Сайрус, — говорит мама. — Он должен быть где-то здесь.

— Больше никто?

Она делает паузу, затем выдыхает.

— Нет.

Мое сердце падает, даже когда я пытаюсь не подавать виду. Не то чтобы я ожидал, что Вон проделает весь этот путь на враждебную территорию в Чикаго.

В смысле, ну, я бы поступил именно так, поменяйся мы местами, но у меня, очевидно, не все в порядке с головой.

— Dusha moya… — ее голос тихий и хрупкий, и я едва могу разглядеть ее сквозь пелену в глазах. — Сайрус упомянул, что на тебя напали вместе с Воном до того, как они тебя нашли.

— Да.

Ладно, возможно, я проболтался о Воне, когда звонил маме во время летнего лагеря. Я упомянул его всего несколько раз.

Хорошо, я говорил о нем каждый раз, когда звонил ей. Можете подать на меня в суд за это.

Она мое доверенное лицо, наряду с Сайрусом. Я рассказываю ей о своих влюбленностях и сексуальных приключениях, а она просто качает головой, слушая о моих проделках.

Не то чтобы нас с Воном связывали какие-то сексуальные отношения, но тем не менее.

Ее губы приоткрываются, прежде чем она их поджимает.

— Что случилось в той пещере?

— Я поцеловал его, Mama, — выпаливаю я. — Я впервые поцеловал парня и хочу сделать это снова. Разве это не сумасшествие?

— Ты не можешь снова это сделать, — она повышает голос, чего никогда раньше не делала. Никогда. Думаю, дело в ее состоянии. — Ты просто не можешь, Юлиан, пообещай мне.

— Но…

— Никаких «но». Мы традиционная семья, и у нас не может быть никаких однополых отношений, ты понял меня?

Я моргаю, глядя на нее, в груди щемит.

— Дело не в том, что я хочу отношений с…

— Вот и хорошо, потому что от тебя ждут, что ты женишься на женщине и заведешь детей. Прямо как твой отец.

— И буду относиться к своим жене и детям как к дерьму, тоже как он? Оставлю после себя кучу незаконнорожденных детей, которые будут пытаться поубивать друг друга, да? Должен ли я мучить их всех и спать с каждой доступной женщиной, при этом гордясь тем, что я сильный мужчина?

Она поднимает свою дрожащую руку и дает мне пощечину. Слабую, но это первый раз, когда она меня ударила.

Мое сердце разбивается вдребезги, рот приоткрывается, когда шок проникает в мои кости.

Мама кажется столь же шокированной. Ее тело дрожит, прежде чем она разражается рыданиями, слезы текут по ее щекам.

— Мне так жаль…

— Mama… — я пытаюсь сесть и потянуться к ней, и она притягивает меня к себе. Резкий запах антисептика перебивает аромат ее цветочных духов.

Я чувствую кости под своими руками, пока она плачет, уткнувшись мне в шею.

— Пожалуйста, Dusha moya, пожалуйста, умоляю тебя. Выбрось этого мальчика из своей головы, хорошо? Тебя устраивало спать с девочками, так что просто продолжай это делать. Считай, что это предсмертное желание твоей матери.

— Ты не умираешь, Mama…

— Воспринимай это так, будто умираю. Если… если выяснится, что тебе нравятся мужчины, твой отец убьет тебя и использует твою сестру как пешку. А без тебя никто не сможет ее защитить. Пожалуйста… пожалуйста, просто… просто держись подальше от этого мальчика. Я не смогу упокоиться с миром, если ты этого не сделаешь.

— Хорошо… — я глажу ее по волосам, пока она задыхается от плача в моих объятиях. — Хорошо… только не плачь, Mama. Ненавижу, когда ты плачешь.

Она отстраняется, чтобы посмотреть на меня сквозь пелену слез и эмоций, и выглядит как женщина, которая так от всего устала.

Почему вселенная должна была забрать именно мою мать? Почему она не забрала папу? От рака должен страдать он, а не она. Почему такие люди, как он, продолжают жить, в то время как добрые, самоотверженные люди вроде мамы вынуждены так сильно страдать?

Почему, черт возьми?

Она гладит меня по волосам дрожащими пальцами.

— Пообещай мне, что женишься на девушке и заведешь детей.

— Я еще слишком молод для этого.

— Пообещай.

— Ладно, обещаю.

Свежие слезы собираются в ее глазах.

— Прости, Dusha moya, я так виновата перед тобой.

— За что?

— За то, что родила тебя в этом мире. Я хотела бы поддержать твои предпочтения, но не могу. Для таких семей, как наша, это невозможно. Даже если твой отец это примет, чего не произойдет никогда, так как он слишком традиционных взглядов, его окружение убьет и тебя, и его, чтобы преподать урок остальным. Ты же понимаешь это, правда?

Понимаю.

Потому что знаю это. Медленно реальность обрушивается на меня, как взрыв.

Правда в том, что мое нетрадиционное влечение могло бы стать – и стало бы – фатальным для меня и двух людей, которых я люблю больше всего – мамы и Али.

И все же, когда мама снова обнимает меня, все, о чем я могу думать, – это мои губы на губах Вона.

Я должен – нет, мне необходимо снова с ним увидеться.

Даже если в последний раз.

Чтобы поставить точку.