Охотясь на злодея

Глава 20

Юлиан

— Они слишком быстро играют, — недовольный голос Али просачивается сквозь хаос, вырывая меня из собственных мыслей.

Серьезно, мне вредно слишком много думать. Честно сказать, я на стену лезть готов.

Поэтому сосредотачиваюсь на хмуром взгляде моей сестры, устремленном на оркестр. Сегодня она выглядит сногсшибательно, хотя это последнее место, где ей хотелось бы оказаться.

И это моя вина.

Мой отец хотел, чтобы я пошел с ним, но я отказался, поэтому он решил использовать Алю как реквизит, выставить ее напоказ, чтобы весь мир увидел, какой он «великодушный», поддерживая медицинские исследования и всю эту чушь. К слову, он ни хрена не смыслит в достижениях в этой области.

Я внимательно следил за ними все эти годы, пытаясь найти адекватное решение, чтобы поставить сестру на ноги, и мы испробовали несколько вариантов, но ни один не увенчался успехом. Поэтому я стал избирательно относиться к любым рекомендациям врачей. Аля смирилась со своей инвалидностью, и я стал крайне осторожен, чтобы не обнадеживать ее понапрасну.

Короче говоря, моя сестра – единственная причина, по которой я вообще присутствую на этом мероприятии.

Я сильно поругался с отцом, требуя, чтобы она осталась в Чикаго. Сильно поругался – то есть, он выбил из меня все дерьмо, и моя спина и грудь покрыты таким количеством синяков, что больно даже дышать.

И хотя отчасти я набрал такую мышечную массу, чтобы удары отца не приносили мне столько боли, он все равно находит способ ее причинять.

— Если хочешь ее защитить, тогда поедешь со мной, — это все, что он сказал после того, как пнул меня в последний раз.

И вот я здесь – играю роль шахматной пешки в его игре.

В основном я беспокоюсь об Але. К черту медицинские исследования. Ярослав – противник несовершенства. Для него это слабость, и хотя он балует Алю, на самом деле он прячет ее от посторонних глаз, вероятно, стыдясь ее инвалидности. Так что тот факт, что он выводит ее в свет, когда вокруг все фракции Братвы, означает, что у него есть скрытый мотив.

И будь я проклят, если позволю ему его осуществить.

— Какое разочарование. Это невозможно слушать, — говорит она, все еще обсуждая музыку, на которую не обращает внимания никто, кроме нее. — Знаю, это стилистический прием, но даже так это халтура какая-то.

— Хочешь, я врежу им ради тебя? — спрашиваю я с ухмылкой, хватая пирожное в форме розы с тарелки, лежащей у нее на коленях.

Она хмурится, но взмахивает рукой в воздухе.

— Не все должно решаться с помощью насилия, Юлик. Я поговорю с ними, когда пойду готовиться к выступлению.

Я проглатываю отвратительно сладкое пирожное и прочищаю горло.

— Тебе необязательно сегодня выступать.

— Я сказала Papa, что выступлю.

— Пошел он к черту, — говорю я шепотом. — Тебе необязательно его слушать.

— Но я правда хочу выступить. Знаю, он привел меня сюда как реквизит, чтобы всем показать, но к черту это, я здесь, чтобы играть на пианино.

Я глажу ее по макушке и приседаю так, чтобы наши глаза были на одном уровне.

— Если ты этого правда хочешь, тогда покажи этим придуркам, что такое идеальный слух и темп.

Она отдает мне честь.

— Я тебя не разочарую.

— Это в принципе невозможно.

— Спасибо, что приехал с нами, — она целует меня в щеку. — Для меня много значит, что ты рядом.

— Я всегда буду рядом с тобой, Аля.

— Знаю, — ее широкая улыбка заразительна, и я бы сделал что угодно, отдал бы свою жизнь, если бы пришлось, только бы сохранить ее в безопасности.

После смерти мамы она – все, что у меня есть.

— Как трогательно. Почему нас не пригласили присоединиться к этим чудесным семейным узам?

Я встаю, расправив плечи, услышав голос Лукаса. Он улыбается мне, но злобно, в то время как мой второй сводный брат, Михаил, хмурится.

У них разные матери и в детстве они воспитывались порознь, но сблизились, в основном потому, что Лукас держит Михаила при себе, как сторожевого пса.

Лукасу около двадцати семи, он худощав и всегда безупречно одет в сшитые на заказ или дизайнерские костюмы. Он покачивает стаканом виски в руке, глядя на нас так, словно мы проблема, с которой нужно разобраться.

— Просто уйдите, — Алина хмурится, свирепо глядя на них.

— Что ты там, блять, вякнула? — рычит Михаил грубым голосом.

Ему около двадцати шести. Он шире Лукаса, нос искривлен после перелома. Говорит с более сильным акцентом, голос грубый от жизни на улицах Санкт-Петербурга перед тем, как его забрали в армию. Они оба там служили. Пошли в самые суровые подразделения спецназа, и только ради того, чтобы доказать свою ценность Ярославу.

Но если Михаил предан нашему отцу, как чертов ребенок с нерешенными проблемами со своим папочкой, то Лукас воткнул бы ему нож в спину, если так сможет оказаться на вершине.

Он бы воткнул нож нам всем, лишь бы править самому. Вот почему я всегда больше остерегался именно этого ублюдка.

— Эй, — я щелкаю пальцами перед лицом Михаила, а затем ухмыляюсь. — Еще раз заговоришь с ней таким тоном, и я отрежу тебе язык.

Он скалится на меня и делает шаг ближе – несомненно, чтобы ударить. Что случится уже не впервые, поскольку наше общение обычно заканчивается исключительно дракой.

Когда я был младше, он всегда надирал мне задницу, особенно учитывая, что тогда он был крупнее и сильнее меня. Однако сейчас мы практически на равных.

— Что такое? — я прикладываю ладонь к уху. — Хочешь, чтобы я снова сломал тебе нос, дорогой братец?

— Ах ты ж ублюдок…

Лукас затыкает его, опуская его руку вниз, а затем улыбается этой своей насквозь фальшивой улыбкой.

— Ну-ну. Незачем нам ссориться. Мы здесь, чтобы поддержать отца, а не унижать его.

Он кивает в сторону Ярослава, который разговаривает с другими лидерами, но бросает на нас взгляды – в основном свирепые. Явно чтобы напомнить нам о своем гневе.

— Отойдите, — Алина направляет свою коляску прямо между ними, заставляя их расступиться. — Я пойду готовиться, Юлик.

— Я пойду с тобой.

— Нет, ты только будешь воровать мои пирожные, — она бросает на меня взгляд «я хочу сделать это сама», поэтому я просто ей киваю.

— Уверен, ты порвешь их всех, Аля.

Она показывает мне два больших пальца вверх, улыбаясь, затем бросает гневный взгляд на Лукаса и Михаила, прежде чем уехать, с экспертной легкостью лавируя в толпе, пока не скрывается за дверьми.

— Знаешь что, — Лукас кладет руку мне на плечи. — Как насчет того, чтобы ты пошел присмотреть за бедной маленькой Аленушкой, а мы тут займемся взрослыми делами?

— Не думаю, что возраст имеет значение, Лукас. Поскольку… — я смахиваю его руку со своих плеч. — Папа всегда представлял своим знакомым в качестве наследника только меня.

Михаил заметно напрягается, его руки сжимаются в кулаки.

— Поосторожнее, брат, — произносит Лукас с завуалированной угрозой. — Он не будет защищать тебя вечно.

— Самонадеянно с твоей стороны предполагать, что я хочу, чтобы этот старик в принципе меня защищал. Мне бы больше по душе пришлось его полное отсутствие, если ты, конечно, понимаешь, о чем я.

Михаил покраснел, больше оскорбленный за нашего дорогого папочку, чем из-за любых других угроз, направленных в его адрес.

Лукас, однако, приподнимает бровь, и за его обычно мертвыми глазами мелькает расчетливость.

— Ты понимаешь, о чем говоришь?

— А ты?

Я выдерживаю его взгляд, пока Михаил переводит глаза с одного из нас на другого с ошарашенным выражением лица.

Не уверен, что именно Лукас пытается из меня вытянуть, но цель у него определенно такая. Кажется, ему нравится моя реакция на вероятность устранения Ярослава. Не уж-то он думал, что я захочу быть боксерской грушей для дорогого Papa до конца своих дней?

— А теперь, если позволите, я пойду займусь взрослыми делами, — насвистываю я, сунув руку в карман, и неспешно ухожу.

К черту роль папиной марионетки.

Он смотрит на меня, ожидая, что я подойду и устрою шоу из пустых, блять, любезностей. Эти люди убили бы друг друга во сне, если бы им представилась такая возможность, поэтому я не понимаю, зачем мне натягивать эту маску лицемерия.

Я присоединяюсь к нему на некоторое время только потому, что Аля проблем не оберется, если я буду плохо себя вести. Так что я включаю в себе истинного артиста, смеюсь над дурной шуткой какого-то старика, а затем стараюсь не уснуть, когда какой-то идиот пускается в долгую, неистовую политическую тираду.

Блять, до чего эти типы скучные.

Мой взгляд блуждает впереди, и я замираю, когда вижу родителей Вона, которые танцуют и улыбаются друг другу.

Не поймите меня неправильно, Вон больше похож на отца – те же волосы, форма челюсти и нос – но глаза у него точно от матери.

В каком-то смысле он – смесь их обоих, и они хорошо его воспитали. Видимо, давали ему всю необходимую эмоциональную поддержку, что позволяет ему быть… нормальным.

Ну, настолько, насколько это возможно, потому что у Вона есть слетевшая с катушек сторона, которую он держит под замком.

Наблюдая за ними, склонив голову, я понимаю, что никогда не видел, чтобы мои родители так улыбались друг другу. В такой блаженной гармонии, словно дополняют друг друга.

Мой отец – самый отстраненный ублюдок на свете, относящийся к своей жене и детям как к аксессуарам для своей империи, а моя мама… ну, она очень старалась, но что бы она ни делала, она не смогла искупить этот первородный грех – наличие папы в качестве мужа.

И это была не ее вина. Ее заставили вступить в политический брак, где женщину в очередной раз использовали для удовлетворения эго могущественных мужчин.

Мой дед был из кабардинской знати, у него была хренова туча денег, до которых нужно было добраться моему отцу, а поскольку у dedushka не было наследников мужского пола, имело смысл доверить это жаждущему власти и безжалостному Ярославу.

Насколько мне известно, мама Вона тоже происходит из русской аристократии, но не похоже, что его отец использовал ее ради той же цели или что он относится к ней как к удобному дополнению. Скорее наоборот, он смотрит на нее так, словно она – весь его мир.

К черту это чувство.

Теперь я задаюсь вопросом, каким бы я вырос, если бы у меня были такие родители. Не то чтобы сейчас это имеет значение.

Я застрял с этим клоуном по имени Ярослав… ну, пока либо Лукас, либо я не лишим его жизни.

Я не могу убить его, пока Аля находится в его власти, так что если Лукас сможет, блять, хотя бы немного ускориться, это было бы просто отлично.

Со вздохом я отрываю взгляд от родителей Вона.

Кстати о Воне: клянусь, я видел его где-то поблизости совсем недавно, но теперь его нигде нет.

Да и как бы не особо я и хотел его видеть. В тот день я ушел с твердой решимостью больше к нему не приближаться.

Но боролся ли я со всеми своими проклятыми демонами, чтобы не подойти к нему в ту же секунду, как наши взгляды встретились? Чертовски боролся.

Он выглядел злым, а я, блять, просто питаюсь этой энергией, когда дело касается его.

Но потом я понял, что это мои дурные привычки поднимают свои уродливые головы, и мне пришлось подавить их.

Тогда зачем ты его ищешь?

Заткнись нахуй, мое второе «я». Я просто изучаю своего врага. Ну, знаете, в исследовательских целях.

Когда отец отвлекается, я выскальзываю в коридор и с облегчением выдыхаю, оказавшись подальше от этого чрезмерного притворства.

Стены, оклеенные обоями, тянутся передо мной, пока я иду вперед. Может, стоит поискать Алю. Да, я знаю, что обещал позволить ей сделать все самой, но я волнуюсь за нее…

Рука обхватывает меня за затылок, и я резко разворачиваюсь, тянясь за пистолетом, когда меня втягивают куда-то одним быстрым движением.

Моя спина ударяется о стену, и я наставляю пистолет на подбородок нападавшего, держа палец на спусковом крючке, но меня встречают лишь неодобрительные ореховые омуты и нахмуренные брови.

Вон.

Твою мать.

Место, куда он меня затащил, похоже на конференц-зал, главная особенность которого – массивный стол из красного дерева, уставленный мягкими стульями.

Он отходит назад, создавая между нами дистанцию, пока я стою с вытянутой рукой, твердо держа пистолет между нами.

Я пытаюсь. Я правда, черт возьми, очень пытаюсь не пялиться на него. Но, понимаете, ломка – та еще сучка, а я переживаю минимум три в день последнюю неделю, открывая наш чат каждые несколько часов только для того, чтобы снова его закрыть.

Потому что, вопреки распространенному мнению, а именно мнению Сая, у меня вообще-то есть гордость, и я не приползу к Вону только потому, что он почтил меня своим вниманием.

Что ж, эту решимость сейчас почти невозможно сохранить.

Потому что, к черту все это, ни один мужчина не должен так до слюнок аппетитно выглядеть в смокинге.

Вон всегда казался собранным, но сегодня все хуже раз в десять. Черный смокинг, острые лацканы, этот жесткий воротник, облегающий его шею там, где должна быть моя рука – просто говорю, или предлагаю, как вам больше нравится.

Его волосы аккуратно зачесаны назад, волосок к волоску. Челюсть высечена и напряжена, а эти глаза… черт возьми, эти глаза не просто смотрят – они сжигают.

Его взгляд останавливается на мне, твердый, нечитаемый, но в нем мелькает та самая напряженность, которая всегда закипает в воздухе, когда мы находимся в одном месте.

Боже, как же я ненавижу этого ублюдка.

Но мое желание к нему от этого слабее не становится.

Эта неделя только сильнее заставила меня скучать по нему.

Подайте на меня в суд за это.

Меня бесит, как хорошо он выглядит. Какой он собранный. Как легко ему удается просто нормально дышать рядом со мной. А я тем временем борюсь за свою жизнь, притворяясь, что не закипаю от голода.

Его древесный аромат насыщает мои органы чувств, возвращая воспоминания о его теле, прижатом к моему; о его губах, обхвативших меня; о его огромном, красивом члене у меня в горле…

Тише, мальчик.

— Я чуть не нажал на курок, — я стараюсь звучать непринужденно, опуская пистолет, но не убирая его. — Не можешь просто позвать меня по имени, как нормальный человек?

— Не уверен, что ты бы меня услышал, учитывая, как ранее притворился, будто меня не существует.

Я прищуриваюсь.

Он, что, меня сейчас обвиняет в чем-то?

— Чертовски неприятно, когда тебя игнорируют, да? Добро пожаловать в мой клуб, — я собираюсь уйти, но он преграждает мне путь.

Я пытаюсь снова пройти мимо. И на этот раз он впечатывает меня спиной в стену, прижимая предплечье к моему горлу. Я сдерживаю выражение моего лица, когда синяки на спине взрываются болью.

Вон смотрит на меня сверху вниз с нескрываемой яростью.

— Куда, блять, ты собрался? Я еще не договорил.

— А мне все равно, — я наставляю пистолет ему в висок. — Отойди, пока я не вышиб тебе чертовы мозги.

— Вперед, — говорит он близко к моим губам, и поток его мятного дыхания облизывает мою кожу и проникает под нее. — Способен ли ты причинить мне боль, Юлиан?

Все мое тело вибрирует от напряжения, и то, что его столь же напряженное тело прижимается вплотную к моему, совсем не помогает.

— Жить надоело, ублюдок? Отойди и перестань меня провоцировать.

— Или что? — он склоняет голову набок. — Потому что мы оба знаем, что ты не нажмешь на этот курок. Я тебе слишком нравлюсь, чтобы ты причинил мне какой-либо вред.

Я отвожу руку назад и бью его в грудь, от чего он пошатывается.

— Кем ты себя, блять, возомнил, раз решил, что я не сделаю тебе больно? Нравишься мне? Да, было дело. Но так же быстро я могу с этой симпатией покончить. Я меняю таких парней, как ты, в мгновение ока. Ты не такой уж и особенный.

Ложь, ложь и еще одна блядская ложь.

Но будь я проклят, если позволю себе снова попасть под чары Вона. Он сожрет меня заживо, не оставив ни крошки.

Я уже собираюсь уйти, когда все происходит так быстро, что я даже моргнуть не успеваю.

Рука Вона сжимает мое горло, а его губы врезаются в мои. Поцелуй грубый, безжалостный, пропитанный яростью и голодом.

Нет, это не поцелуй – это война, жестокое столкновение губ и зубов, битва языков, пока его пальцы путаются в моих волосах, запрокидывая мою голову назад, чтобы он мог сожрать меня, высосать воздух из моих легких, укусить меня, поглотить, как если бы мог пить кровь прямо из моих вен.

Блять. Он как хищный зверь.

Именно таким он мне и нравится.

Мои пальцы обхватывают ту самую шею, о которой я фантазировал, вся моя решимость рассыпается в прах, и я целую его с таким же неистовством. Моя рука с пистолетом обхватывает его затылок, притягивая к себе.

Мне нужно, чтобы он был ближе, чтобы его твердые мышцы еще сильнее впечатались в мои. Неважно, если будет больно. Я люблю боль. Так я смогу почувствовать, что он действительно здесь.

И целует меня.

Что в свою очередь значит, что я тоже здесь, живой, и это не сон.

Его член упирается мне в бедро, язык танцует с моим в гребаной симфонии.

Вон отстраняется, и между нами тянется слюна. Мы оба тяжело дышим, звук отражается от стен.

— Не смей больше говорить, что я не особенный, — рычит он мне в губы низким, надрывным голосом. — Я не похож на парней, которых ты знаешь, Юлиан. Я скорее уничтожу тебя к чертям собачьим, чем позволю считать себя просто остановкой на твоем развратном пути.

Что-то в моей груди загорается, чего, вероятно, не должно было случиться, учитывая, что он мне угрожает. Но мне плевать, потому что он сказал нечто, что я могу использовать в своих интересах.

— Если ты не хочешь быть просто остановкой… — я замолкаю, внезапно почувствовав дурное предчувствие. К черту. — Тогда не убегай.

Он хмурится.

— Или я просто найду тебе замену, — добавляю я, пожимая плечами, чтобы скрыть свою уязвленную гордость.

Вон просовывает колено между моих ног, и я стону, когда он надавливает на мой член.

— Я говорил тебе перестать нести подобную хрень.

— Тогда перестань убегать.

— Это ты последний раз сбежал, Юлиан! — он немного повышает голос, что на него не похоже.

— Ну, а ты игнорировал меня и просто пялился в потолок. Мое эго, знаешь ли, тоже не железное.

На несколько секунд он выглядит удивленным.

— Ты… ушел, потому что я тебя проигнорировал?

— Именно.

— Я просто думал… Господи Иисусе, у меня уже случился мини-экзистенциальный кризис из-за моего первого опыта в минете. Я, знаешь ли, не каждый день сосу чей-то член.

Оу.

— О-о-о. Так ты об этом переживал? Это был, типа, плохой экзистенциальный кризис или кризис из серии «Святое дерьмо, мне это понравилось. Я хочу еще»? Промолчи, если первый вариант, а если второй, то я всеми руками и ногами «за» помочь решить тебе эту проблему. Буду считать тебя своим благотворительным проектом.

— Да пошел ты, — говорит он, но тихо посмеивается, его плечи подрагивают, словно с них свалился некий груз. — Я думал… ты был разочарован.

— В чем?

Он прочищает горло, выглядя почти смущенным, если мне это, конечно, не мерещится.

— Моей ну… работой.

Мне стоит огромных усилий не вспыхнуть пламенем. Он такой чертовски очаровательный, когда не ведет себя как маленький ворчливый засранец.

— Малыш, я никогда не буду разочарован ничем, что ты делаешь. Кроме того, все с чего-то начинают – никто не рождается с предопределенным талантом к минету. Для новичка у тебя были впечатляющие навыки, но, с другой стороны, у твоего учителя сотый левел, так что это и логично. Я про себя, к слову.

— Заткнись, Юлиан.

— Заставь меня, — я облизываю его нижнюю губу, затем кусаю ее, с головой погружаясь в свои дурные привычки.

Он стонет, целуя меня с меньшей настойчивостью, чем раньше, но глубже.

— Ты станешь моей гребаной погибелью, — шепчет он мне в губы.

— Знаменитые последние слова, — я ухмыляюсь. — Признай, ты всегда хотел меня поцеловать.

— Я, — поцелуй. — Сказал, — облизывание. — Заткнись, — укус. — К чертовой матери.

— М-м-м, продолжай заставлять меня молчать, — я тянусь между нами, обхватывая его через штаны, и мы оба стонем, когда он увеличивается в моей ладони. — Ты такой восхитительно твердый для меня, малыш.

— Блять… — он рычит, когда я обвиваю свою ногу вокруг его и трусь своим членом о его бедро, поглаживая через ткань штанов.

— С тобой так хорошо, — я целую его губы, подбородок, челюсть, горло. — Я всегда так дико жажду твоего вкуса; того, как ты ощущаешься. Я хочу сожрать тебя целиком.

Он кусает мою челюсть, двигая бедром, прижимая его до тех пор, пока мой член не начинает болеть от смеси сдерживаемого удовольствия и боли.

— А теперь остановись. Мы не будем заниматься этим здесь, куда может войти кто угодно.

— Мы можем запереть дверь, — я следую за его губами, потирая его член, пока он не становится настолько твердым, что ему трудно говорить.

— Я сказал нет, — он впечатывает меня в стену и делает шаг назад, его рука хватает меня за предплечье. — Это едва ли не самое последнее и самое опасное место, где мы должны трахаться. Серьезно, перестань думать только членом.

Я морщусь, когда боль взрывается по всей спине, но выдавливаю ухмылку.

— Скажи это своему стояку.

Вон моего юмора явно не разделяет, так как его брови хмурятся на переносице.

— Что случилось?

— Синие яйца случились. Хочешь поцеловать их, чтобы не болели? — я начинаю расстегивать свой ремень.

Вон подходит ко мне, и я жду, что он меня остановит, но он задирает мою рубашку, и его глаза темнеют, когда он видит багровые синяки на моем животе.

Просто прекрасно. Я так-то не хотел, чтобы он их видел.

Последнее, чего я хочу, – это чтобы Вон понял, насколько я ничтожен или что я полное ничтожество в глазах отца. Вдруг он начнет смотреть на меня иначе – как на слабака.

Я пытаюсь опустить рубашку, но он отталкивает мою руку и задирает ткань еще выше. Его глаза все больше сужаются и темнеют с каждой новой ссадиной, которую он видит.

— Кто это сделал?

— Неважно, — я отталкиваю его, заправляя рубашку обратно в штаны. Все мое сексуальное желание растворяется в воздухе при одном намеке на Ярослава.

— Никто не смог бы так тебя избить, даже на ринге, — спокойно произносит Вон. — Твой отец до сих пор тебя бьет.

Мой кулак сжимается, пока я возвращаю пистолет в кобуру.

— Откуда такая уверенность?

— В чем?

— Что мой отец избил меня, не говоря уже о том, что делает это до сих пор?

Он сглатывает.

— Неважно.

— Не дури мне голову, — я встаю с ним лицом к лицу, хватая его за волосы. — Ты жалеешь меня, да? Я один из твоих новых благотворительных проектов?

— Это не…

Что бы он ни собирался сказать, его слова обрываются, когда из банкетного зала доносятся звуки выстрелов.

Мое сердце екает, я выхватываю пистолет и бросаюсь бежать. Лишь одна мысль заполняет мою голову.

Алина.