Охотясь на злодея

Это небольшой путеводитель по главам для любителей горячих сцен, а также для тех, кто предпочитает их избегать.

Глава 9.

Глава 13.

Глава 18

Глава 22.

Глава 23.

Глава 27.

Глава 36.

Плейлист

Chokehold – Sleep Token

Saints – Echos

We never dated – sombr

12 to 12 – sombr

Sucker – Arcane, Marcus King

The Emptiness Machine – Linkin Park

Pacify Her – Melanie Martinez

I Wish I Knew How to Quit You – sombr

Why'd You Only Call Me When You're High? – Arctic Monkeys

Good Luck, Babe! – Chappell Roan

Sugar – Sleep Token

Aqua Regia – Sleep Token

Substitution – Purple Disco Machine, Kungs, Julian Perretta

Feel Me Now – If Not for Me

The First Time – Damiano David

Kiss Me – Rob Vischer

Fallin' – Why Don't We

Ocean Drive – Duke Dumont

Wait So Long – Swedish House Mafia

Gethsemane – Sleep Token

Охотнику, который стал добычей.

Примечание автора

Привет друг-читатель,

Если ты раньше не читал мои книги, то, возможно, не в курсе, что я пишу мрачные истории, которые могут расстраивать, тревожить и даже вызывать беспокойство. Мои книги и главные герои не для слабонервных.

Следующий абзац содержит предупреждения о содержании и специфических темах, которые могут испортить вам восприятие сюжета. Если вы не слишком впечатлительны, можете смело пропустить его.

В книге «Поцелуй злодея» присутствуют темы жестокого обращения со стороны родителя над ребенком, гомофобии, смерти одного из родителей (от рака), а также сцены насилия и перестрелок.

Ознакомиться с семейным древом и порядком чтение можно в нашем боте в разделе «Дополнительные файлы».

Глава 1

Вон

15 лет

Это ненависть с первого взгляда.

К этой обстановке.

К этим людям.

Ко всему этому фарсу в целом, если честно.

Я искренне считаю, что это пустая трата времени, и хотел бы сбежать отсюда как можно скорее, если это вообще возможно. Пожалуйста, и спасибо.

К сожалению, папа такой поступок не оценит. Особенно учитывая его прощальные слова этим утром:

— Ты – моя гордость, Вон. Иди и покажи им, что из себя представляет нью-йоркская Братва.

И вот я здесь. В этом совершенно дурацком месте обмениваюсь любезностями и пустыми словами с одним из наставников.

Извините, в летнем лагере.

Горы Адирондак¹ – не самое подходящее место, где бы я хотел провести свое лето. Обычно я уезжаю в Россию погостить у своих дядей по материнской линии и кузенов. А также ради интенсивных тренировок. Или куда-нибудь на Средиземноморье, погреться на солнце. Очевидно, не в этом году. Поскольку сейчас я в горах, и это событие называют историческим для Братвы Нью-Йорка и Чикаго.

Также известных как сильнейшие ответвления русской мафии в Штатах.

И как сын пахана, я обязан представлять свою семью в этом лагере. Предполагается, что обе семьи по предварительной договоренности выбрали именно это место в качестве нейтральной территории.

По-видимому, нашими наставниками на эти адские три месяца будут всякие старики, которым доверяют мой отец и лидер чикагской Братвы, поскольку они служат им обоим. По словам управляющего дома, который сейчас ведет меня в мою комнату, весь персонал здесь чистокровные русские.

Помимо охраны, которая окружает коттедж с деревянными стенами и устаревшей близ территорией по периметру, ставший для нас общежитием, нам не разрешили привезти свою личную охрану или средства связи, а после наступления темноты здесь отрубают электричество.

Это некая форма подготовки. Как физической, так и умственной. Способ заставить нас полагаться друг на друга, чтобы таким образом преодолеть многолетнее соперничество, которое, вероятно, укоренилось еще в России. Даже до рождения моего отца.

Из старого радиоприемника по залам разносится старинная русская баллада – мелодия, искаженная возрастом. Ее перекрикивает голос управляющего домом. Изысканно и неторопливо он рассказывает о здешних удобствах и возможностях.

Пока его утонченный русский растворяется в воздухе, я обращаю свое внимание на углы. И тогда через едва заметные трещинки в необработанном дереве я замечаю… маленькие мигающие камеры, которые наполовину скрыты.

Ну, конечно же.

Без толку, что папа отправил меня сюда. Ни он, ни лидер чикагской Братвы не доверяют друг другу. И поскольку их наследники вынуждены жить вместе, они оба хотят иметь полный доступ ко всему, что здесь происходит.

Я скольжу взглядом по толстым деревянным брусьям, из которых сделаны стены. Чистые, но потертые ковры выцвели спустя годы. Картины в потускневших золотых рамах с изображением более романтичной версии русской сельской местности восемнадцатого века висят на стенах.

Но окна привлекают мое внимание больше всего. В отличие от мнимого комфорта этого коттеджа, они сделаны из пуленепробиваемых стекол. И слишком узкие, чтобы через них можно было влезть внутрь, но вряд ли кто-то сможет проникнуть на территорию без целой армии.

Лагерь расположен на вершине горы, вдали от любых признаков человеческой жизни, окруженный только высокими соснами и безоблачным небом.

Я уже могу сказать, что это лето будет долгим.

И до ужаса скучным.

За большими балконными дверями простирается земля. С обеих сторон патрулируют солдаты. И могу сказать, что они так же осторожны, как и все мы, учитывая, что каждая сторона контролирует свою половину территории.

Этим не слишком прекрасным летом явно будет много тестостероновых войн.

Господи, не могу уже дождаться, когда все это закончится.

А пока мне нужно получше все здесь изучить. Если я чему-то и научился у своих родителей, так это тому, что нужно всегда быть готовым.

Неважно, окажется это перемирие выгодным или нет. Чикагская Братва всегда будет для нас занозой в заднице, пока я жив, – как это было при отце и Паханах, что управляли до него.

Как бы я ни ненавидел весь этот фарс, не могу отрицать, что в действительности это мой единственный шанс подобраться к ним и изучить их тактику.

Пока управляющий объясняет устройство лагеря, я наблюдаю за сотрудниками через двери. Все одеты в черную боевую экипировку, а не в костюмы, как наши люди. У всех висят винтовки, но более современные.

Мне нужно выяснить, кто поставляет им оружие.

Тот лысый с татуировкой скорпиона на виске, похоже, их лидер, судя по тому, как остальные стоят за ним.

Хм-м.

Я склоняю голову набок, чтобы рассмотреть его повнимательнее. Светлая борода, рост выше среднего. Крупный. Руки в шрамах. Армия? Нет. Тюрьма?

Как мне узнать о нем больше информации, не вызывая подозрений? Может, попросить охранника пошпионить за ними?

Отец специально велел мне никуда не лезть и просто наслаждаться временем в лагере, но это абсолютно невозможно.

Но охранники уже получили четкие приказы от отца и не послушают моих указаний, если я решу проникнуть на половину лагеря, что принадлежит Чикаго.

Мне нужно придумать другой способ…

Мои ноги замирают, когда в поле зрения выкатывается черный шар, останавливаясь прямо на невидимой линии, разделяющей нашу сторону и сторону чикагской Братвы. Патрулирующие охранники застывают на полушаге, вскидывая винтовки, дула которых следят за безобидным на вид объектом, лениво покачивающимся на земле.

Бум!

Взрыв разрывает тишину, эхом отражаясь от деревянных стен, сотрясая воздух. Я двигаюсь быстро, опережая ход своих мыслей, и направляюсь к балкону. Моя рука скользит к знакомой тяжести на поясе. Пальцы задевают холодную сталь, но я останавливаюсь, не доставая оружие.

Распахнув балконную дверь, я сталкиваюсь со взрывом чужого смеха – грубого, беззаботного и неуместного в напряженной тишине, последовавшей за взрывом. Из-за массивного дуба выбегает парень примерно моего возраста, сжимая в руке небольшое устройство с проводами.

Его белая майка без рукавов, перепачканная грязью и разорванная по краям, зияет рваной дырой на боку, а джинсы порваны на коленях. Темные волосы в беспорядке падают на лоб волнами, а кожа покрыта ссадинами – на локте, щеке, руках. Как будто он скатился с горы. Или дрался с медведем и почти его победил.

— Юлик!

Рявкает лысый лидер.

Вена дергается на его виске, кожа краснеет, когда он свирепо смотрит на парня, которого назвал уменьшительным именем.

Юлик.

Юлиан Димитриев.

Я слышал о печально известном сыне Ярослава Димитриева. Не ожидал, что он будет выглядеть как человеческое воплощение мигрени.

— Крутая штуковина, да? — его смех сквозь разбитую губу прорезает воздух и звучит совершенно невозмутимо, несмотря на винтовки, все еще направленные в его сторону. — Я ее придумал. А Сай немного мне помог.

— Много.

Другой парень прислоняется к дереву, лениво жуя зубочистку.

Я прищуриваюсь.

Я не слышал о том, что в лагерь приедет Сай, он же Сайрус. Его не было ни в одном списке.

А значит он – переменная, которая мне…

Не нравится.

Голос парня с татуировкой скорпиона становится жестче, источая раздражение.

— Мы были в секунде от того, чтобы перестрелять друг друга. Ты понимаешь, насколько это было безрассудно?

Мои мысли совпадают с его слово в слово. В месте, где все напряжены до предела из-за хрупкого перемирия, его выходка была не просто безрассудством – это искра в комнате, полной пороха. Достаточно было одного движения пальца, и мы бы уже складывали трупы.

— Да брось ты.

Юлиан пожимает плечами, его голос звучит легко, почти насмешливо.

— Все здесь не настолько тупые, чтобы первыми нажать на курок и подорвать мир, — его ухмылка становится шире, когда он кричит: — Сай! Выглядит чертовски горячо!

Черная дыра – вот что выглядит чертовски горячо в отношении этого лунатика.

Пожалуй, стоит позвонить отцу и сказать, что никакого мира не будет, и нам пора сворачиваться.

— Не обращайте внимания на Юлиана, — управляющий, стоящий в дверях, пытается сгладить ситуацию извиняющимся тоном. — Он… — он колеблется, его лицо краснеет, прежде чем он продолжает: — Неважно. Ему почему-то нравится бросать вызов логике и гравитации.

— Почему-то, — эхом отзываюсь я, не думая о том, почему именно.

— Тебе стоит пойти переодеться, прежде чем мы встретимся с нью-йоркскими детишками, — говорит Сай Юлиану.

Тот оглядывает себя – грязь, кровь, пятна черного пороха на пальцах – и ухмыляется.

— Я выгляжу вполне себе презентабельно.

Звук, который я издаю, не совсем даже можно назвать смехом. Скорее фырканьем с оттенком отвращения. Оно разносится по воздуху настолько громко, что и Сайрус, и охранники поднимают свои головы.

Голова Юлиана поднимается последней.

Он смотрит на меня снизу вверх, а я смотрю на него с балкона, выпрямившись, потому что меня учили всегда с самого начала показывать себя самым сильным.

Самым доминирующим.

Губы Юлиана изгибаются в кривой ухмылке, как будто он заинтригован. Возможно, вся эта ситуация его даже забавляет.

И чем же, интересно?

Он не отводит взгляд, и я смотрю прямо в его жуткие глаза. Один светло-голубой, а другой темно-карий, как капля океана посреди леса. Примесь грязи на льду.

Это тревожит.

И почему-то… немного притягивает. Я никогда раньше не видел такого дисбаланса.

Конечно же, именно кто-то вроде него должен быть парадоксом эпических масштабов. Я достаточно изучил информации о Юлиане Димитриеве и прекрасно осведомлен, что он больше напоминает человеческую развалину во всех смыслах этого слова.

Он бежит к коттеджу на полной скорости, и я жду, как он войдет внутрь, поэтому собираюсь уходить, чтобы заставить его таскаться за мной в поисках хоть грамма моего внимания.

Потому что именно так и будет в этом летнем лагере. Мне плевать, что он на год старше меня; доминировать в этих отношениях буду я.

Вместо того чтобы войти внутрь, Юлиан хватается за деревянные колонны, используя их для равновесия, а затем прыгает и цепляется за перила балкона, подтягиваясь с впечатляющей силой и запрыгивая прямо в мое личное пространство.

Мне приходится сделать шаг назад, чтобы он не врезался в меня и не испачкал мою идеально чистую одежду всей этой грязью.

К моему огорчению, вблизи этот грязный дикарь оказывается немного выше меня, но сложены мы примерно одинаково, хотя плечи у него шире. Его лицо менее угловатое, чем мое, более квадратное и очерченное.

От него пахнет мускусом, настоящим лесом и сосной. К его коже и волосам прилипли листья, один упрямо застрял за ухом.

Он протягивает руку – ту самую, что покрыта грязью, засохшей кровью и многочисленными ссадинами.

Я смотрю на нее, но не пытаюсь пожать ее в ответ.

— А! Извини, — он вытирает ладонь о свои такие же грязные джинсы, яростно потирая ее туда-сюда, прежде чем снова протянуть мне.

На этот раз я лезу в карман и бросаю ему в руку носовой платок.

— Я не прикасаюсь к грязи.

Если моя колкость и задела его, он этого не показал. Все еще улыбается, демонстрируя пугающе открытое выражение лица, не пытаясь контролировать свою мимику или прятать эмоции.

Наверняка его учили контролировать свою реакцию.

Хотя, похоже, ему абсолютно наплевать на традиционные правила.

Юлиан комкает платок в кулаке, проводя испачканным грязью пальцем по вышитым в углу инициалам.

В.К.М.

Теперь я жалею, что дал ему свой носовой платок.

— Вон Кириллович Морозов, — он смотрит на меня, читая расшифровку инициалов, затем поднимает платок и сморкается в него.

Моя челюсть сжимаются, но я пытаюсь сохранять спокойствие и не позволять его выходкам выводить меня из себя. Хотя мой глаз и дергается, когда он вытирает им кровь в уголке губ.

— Меня зовут Юлиан. Отец сказал, что мы с тобой должны поладить, — говорит он на идеальном русском.

Когда я ничего не отвечаю, в основном просто пялясь на свой испорченный платок, он щелкает перед моим лицом пальцами.

— А! Предпочитаешь говорить на английском? Слышал, нью-йоркские детишки почти не знают русского.

— Я настолько хорошо знаю русский, что без проблем смогу назвать тебя бродячей собакой, — говорю я по-русски.

— Бешеным волком? — спрашивает он по-английски.

— Собакой.

— Волком. Ты сказал volk, а не pyos.

— Я сказал собака.

— Хм. Как знаешь.

Его ухмылка стала шире, растягивая щеки, когда он наклоняет голову, чтобы рассмотреть меня поближе.

— У тебя слышится небольшой акцент, когда ты говоришь по-русски.

— Нет у меня акцента.

— Значит, твой язык предпочитает волков?

— Я верно все сказал еще с самого начала. Не моя проблема, что у тебя проблемы со слухом.

Он просто продолжает улыбаться как идиот.

Огонь расцветает в центре моей груди и напрягает мышцы.

— Кстати, — он подходит ближе, и поскольку я отказываюсь уступать этому вредителю хоть сантиметр пространства, теперь мы стоим нос к носу.

От него пахнет сигаретами. Мерзость.

Головная боль начинает пульсировать в затылке из-за общения с ним.

Все в этом ублюдке заставляет мой глаз дергаться.

— Давай драться! — кричит он, подпрыгивая на месте, как гиперактивный малыш.

Я отвлекаюсь на прядь темно-каштановых волос, которую ветер задул ему в глаз.

Голубой глаз.

Прядь влажная, как и все его волосы, падающие длинными, беспорядочными локонами на затылок и чуть выше плеч, как будто он окунул голову в ведро с водой.

Он сдувает ее, его глаза блестят, ухмылка становится шире, когда он переминается с ноги на ногу, словно работающий на холостых оборотах двигатель, готовый сорваться с места.

— Что скажешь? — он подпрыгивает и бьет воздух кулаком. — Это «да», верно? Верно же?

Я просто смотрю на него и молчу.

— Да ладно тебе! Мы должны выяснить, кто из нас здесь альфа-самец. Или волк. Понял, о чем я, да?

Он сгибается пополам, хватаясь за живот и смеясь над своей собственной до ужаса плоской шуткой.

— Нет, спасибо, — я поворачиваюсь к двери, замечая, что старика-наставника там уже нет, а значит он бросил меня наедине с этим дикарем.

Юлиан прыгает передо мной, широко расставив руки и преграждая мне путь.

— Но как тогда мы узнаем, кто из нас главный?

— Я одолею тебя на настоящей тренировке, а не в этом абсурде.

— Не рискуешь со мной драться, да? Потому что знаешь, что я выпотрошу тебя перед твоими чопорными и правильными дружками, я прав?

— Хорошая попытка, но спровоцировать меня не так-то просто.

— Фу-у. Ньюйоркцы – трусы! — кричит он так, чтобы все внизу услышали.

— Кого ты назвал трусом, ублюдок? — кричит кто-то позади нас.

Я узнаю этот голос даже с закрытыми глазами.

Прежде чем успеваю его остановить, Николай, сын двух лидеров нашей Братвы, бросается на Юлиана, и вскоре они уже дерутся на полу балкона.

Юлиан бьет Николая, затем вскакивает. Он засовывает носовой платок, который я ему дал, в карман и манит меня указательным пальцем.

— Присоединяйся к веселью.

Николай врезается в него сзади, снова сбивая их обоих на пол.

Я захожу внутрь, оставляя их избивать друг друга до потери сознания.

Теперь я понял, кого мне напоминает Юлиан.

Николая.

Оба сначала делают, оба безрассудны, и оба делят на двоих одну извилину.

Только вот Николай не вызывает у меня неприязни. Я просто считаю его уникально хаотичным, и на самом деле испытываю некое уважение к его аутентичности. А вот этот Юлиан, однако, кажется мне сушим кошмаром.

Хотел бы я, чтобы здесь был Джереми, чтобы обуздать Николая.

Но, к сожалению, он этим летом тренируется со своим отцом.

Я бы предпочел заняться тем же заместо этого цирка. Черт возьми, да лучше бы я поехал в Россию.

Что угодно, только не это.

— Подожди!

Я останавливаюсь посреди коридора, когда Юлиан догоняет меня. Он встает передо мной, тяжело дыша, его грудь хаотично поднимается и опускается, из-за чего лохмотья майки натягиваются на его рельефных мышцах.

— Что теперь тебе нуж…

Мои слова обрываются, когда он бросается на меня.

Я отстраняюсь, но слишком поздно, потому что этот мудак мажет своей ладонью по моему лицу.

Своей окровавленной ладонью.

И этот источник антисанитарии у меня, черт возьми, на лице.

Я замахиваюсь кулаком, чтобы оттолкнуть его, но он уже отошел назад, так что моя рука едва задевает его грудь.

В его разноцветных глазах вспыхивает темный блеск.

— Надеюсь, этого тебе хватит, Mishka. Ну, знаешь, потому что ты весь из себя такой малыш.

Затем он поворачивается к Николаю, который гонится за ним.

А я просто продолжаю стоять с сжатыми кулаками, пока кровь внутри меня закипает, а на лице отпечатан кровавый след чужой ладони.

Ну все.

Я официально ненавижу этого ублюдка.

И превращу его лето в ад.