Охотясь на злодея

Глава 34

Вон

Четыре года назад

Я сбежал из дома.

Знаю. Я? И сбежал из дома? Это богохульство, на которое я никогда бы не смог пойти.

Но вот я здесь.

В основном потому, что сомневался, что родители вообще когда-нибудь выпустят меня из виду после всего, что произошло в лагере.

Я не пострадал – лишь несколько рваных ран после того, как я скатился с холма с бессознательным телом Юлиана на плече. В тот момент боль едва ощущалась. Потребность вытащить его живым выжигала все остальное, делая меня невосприимчивым ко всему прочему.

Все мое внимание сузилось до единственной цели – доставить его в безопасное место.

И я это сделал.

После казавшегося бесконечным спуска с горы люди моего отца наконец нашли нас – искали всю ночь. Вскоре после этого прибыли люди Юлиана и забрали его обмякшее тело из моих рук.

Я дрожал, хотя и не от истощения, недостатка сна или даже от сокрушительного стресса. А от чего-то более глубокого, первобытного и всецело связанного с парнем на моих руках.

Когда они попытались его забрать, я крепко вцепился в него, отпустив только потому, что ему нужна была помощь. Мои пальцы задели его холодные конечности, и я почувствовал то же дикое желание, что и прошлой ночью в пещере – согреть его, сохранить ему жизнь.

Своим телом обернуться вокруг него и заключить в кокон объятий.

Он исчез в одно мгновение, и черта с два это будет последний раз, когда я его видел.

Впервые я чувствую себя настоящим подростком – нарушаю приказ родителей оставаться дома и импульсивно сбегаю в Чикаго. Я даже никогда не был там, и мне потребовалось поддельное удостоверение личности, просто чтобы сесть на самолет.

Побег из дома прошел сумбурно. Лидия сказала, что прикроет меня и что она на моей стороне, но, несмотря на весь ее энтузиазм, ее возможности ограничены, как только родители поймут, что меня нет.

О последствиях я подумаю позже. Самое главное, что я добрался.

Мои пальцы липкие от пота вокруг пули, которую я сжимал в кулаке всю поездку. Наверное, это странно, что я сохранил пулю, которую вытащил из Юлиана, но в каком-то смысле это дарило мне душевное спокойствие. Она напоминала мне о том, что я спас его, и что он жив.

Пуля возвращает меня обратно в ту пещеру каждый раз, когда я к ней прикасаюсь. Холод, страх, грань смерти – но также и он. Мы. Мы были друг у друга на протяжении всего этого времени.

Она напоминает мне, что он принял пулю за меня, и самое меньшее, что я могу сделать, – это убедиться, что он идет на поправку.

Именно это я и говорил себе, – оправдание, за которое я цеплялся, когда поддался порыву и приехал в Чикаго.

Как и ожидалось, охрана в больнице железобетонная. Неудивительно, учитывая статус отца Юлиана. Я проскальзываю в раздевалку для персонала и натягиваю медицинский халат, маску и очки, чтобы замаскироваться. Благодаря своей внешности, телосложению и росту, мне легко удается сойти за сотрудника больницы, но важно еще походка и манера. Я высоко задираю голову и шагаю к палате Юлиана.

Несколько охранников, дежурящих перед дверью, наблюдают за мной, но я не теряю уверенности, проскальзывая в палату и закрывая за собой дверь.

Я выдыхаю, но вздох застревает где-то в горле, когда мой взгляд цепляется за Юлиана.

Палата тускло освещена, окутана стерильной тишиной, нарушаемой лишь мерным пульсом кардиомонитора, пока тени от жалюзи пересекают пол. Не знаю, чего я ожидал – может, что он будет в сознании, и уже отпускает всякие шуточки, замотанный в бинты. Кровь, провода, жизнь. Вместо этого он просто… неподвижен.

Это на него не похоже.

Вот почему я кричал на него, чтобы он проснулся, когда наступило утро, а он лежал неподвижно, с трудом дыша. Мое сердце разорвалось в груди, когда он так и не открыл глаза. Вот почему я взвалил его на плечо и пошел вниз по склону. Я думал оставить его в пещере, пока буду осматриваться, но его пульс был настолько слабым, что я не смог его оставить.

Рискованно, да, и мы оба могли погибнуть, если бы нападавшие все еще бродили где-то поблизости, но у меня не было другого выбора.

И видеть его таким сейчас лишь разрывает мне заново грудь.

В медицинских картах в изножье кровати указаны записи двухдневной давности. Он еще не просыпался, но в заметках сказано, что его жизненные показатели стабильны, и он должен прийти в сознание со дня на день.

Я снимаю маску, подходя к нему, и мое сердце бьется громче с каждым шагом.

Юлиан лежит неподвижно, поглощенный белыми простынями, его кожа почти сливается с ними – он бледнее, чем когда-либо.

Цвет сошел с его губ, а на одной щеке расцветает свежий синяк, наполовину скрытый хаосом темных волос, рассыпанных по подушке. Его ресницы длинные, пушистые, отбрасывают мягкие тени на острые скулы. Даже сейчас он выглядит… красивым. Не как девчонка. Не хрупким. Просто… смертельно поразительным, каким-то странным образом, от которого что-то скручивается глубоко в животе.

Мои колени подгибаются сами собой, и я опускаюсь рядом с ним. Кровать прогибается под моим весом, и каждый сантиметр моего тела оживает.

Я сижу так какое-то время, пытаясь понять, почему в горле стоит ком. Это должно было ощущаться как визит к однокласснику или другу, но в итоге вызывает более… сильные чувства.

Сбивает с толку.

Больше похоже на покаяние.

Его толстые, длинные пальцы безвольно лежат на кровати.

Я смотрю на них.

Одну секунду, десять, двадцать…

Смотрю так долго, что тишина начинает царапать мне ребра.

Затем протягиваю руку.

Не знаю, зачем я это делаю. Даже не осознаю этого, пока мои пальцы не касаются его – медленно, неуверенно – прежде чем смыкаются на его руке.

Она теплая.

Это первое, что меня удивляет. Тепло. Доказательство того, что его пальцы больше не холодные и он жив.

А второе – что я не хочу его отпускать.

Это понимание обрушивается на меня, как удар исподтишка. Дыхание сбивается, а по позвоночнику пробегает дрожь.

Я инстинктивно крепче сжимаю его руку, и что-то острое скручивается в животе, расширяясь в груди и проникая в кровь.

Что это, черт возьми, за чувство?

Я не должен его испытывать. Как будто вот-вот выпрыгну из собственной кожи от одного только ощущения его руки в своей.

Нет. Это неправильно.

Особенно с ним.

Тем не менее мое сердце бешено колотится, – слишком громко в этой тишине, – и ему абсолютно наплевать на мои логические мысли.

Я пытаюсь отдернуть руку, но она не слушается. И не знаю, то ли это потому, что я боюсь его отпустить, то ли потому, что что-то внутри меня уже решило, что я не смогу.

И не стану.

Так что я сижу на кровати, пока пищит монитор, трусливо держа его за руку, надеясь, что он не проснется, и до ужаса боясь, что может все-таки открыть глаза.

— Что, черт возьми, ты со мной сделал, Юлиан? — шепчу я, крепче сжимая его руку.

В этот момент я понимаю, что мои губы покалывает. Не абстрактно или от нервов, нет. Это реальное, физическое ощущение, от которого кожа покалывает и одновременно горит.

Поток воспоминаний проносится сквозь меня, сметая все на своем пути, несмотря на мою решимость похоронить их все.

Пещера.

Тишина.

Дрожащие вдохи.

Его губы на моих.

Я уже собирался заснуть, обняв его, чтобы согреться, как он и сказал. И даже испытал некий дискомфорт, когда сделал это, чувствуя его мышцы под своими и утопая в его запахе.

Теперь, держа его за руку, я понимаю, что это был не дискомфорт, а нечто большее.

Проклятие.

Голод.

Нужда.

Однако в пещере я попытался заглушить эти мысли, проваливаясь в сон, но проснулся в ту же секунду, как почувствовал прикосновение его губ к моим.

Я до сих пор все помню. Скольжение кожи по коже.

Сбитое дыхание.

Жар.

Нерешительность.

Поцелуй был настолько мягким, что я подумал, будто это сон, но удар в моей груди был настолько сильным, что я был уверен, что он почувствовал, как он отдается во мне и ударяет ему в спину. Я не открыл глаза. Не смог. Не знал, как реагировать, или, того хуже, какое выражение лица сделать.

Но теперь…

Теперь я смотрю на его губы.

На едва заметную припухлость его нижней губы и мягкость, несмотря на их бледность.

Мои собственные губы приоткрываются. В горле пересохло, и все же язык ощущается толстым и тяжелым, воздух застревает в легких.

Что я делаю?

Это не похоже на то желание, что я ранее испытывал, и оно пугает меня до чертиков.

Я натурал. И никогда не смотрел на парня и не чувствовал себя… так. На взводе, слегка нервным, парализованным страхом, желанием и безрассудством.

Не говоря уже о том, что я целовался и дурачился только с девушками, как и он, учитывая все наши разговоры о сексе и девственности, которые мне по какой-то причине не нравились. Мне не особенно нравилось слушать, как он рассказывает о своих секс-похождениях, что странно, потому что я постоянно слушаю, как об этом говорят Нико и остальные.

Его рука в моей явно не девичья, более толстая и мужская, с выступающими венами на тыльной стороне, и все же она кажется самой теплой и красивой рукой, которую я когда-либо держал.

Не уверен, то ли это потому, что наши руки примерно одного размера, то ли потому, что я ценю ощущение твердых мозолей, но мне определенно это нравится куда больше, чем чьи-либо еще.

А не должно.

Я думаю о Данике – ее мягком голосе и красивой улыбке. Но любой трепет эмоций, который я испытываю к ней, меркнет по сравнению с чертовым торнадо, ревущим во мне сейчас.

Это не логично и не безопасно.

Но это неоспоримо реально.

И я хочу кое-что проверить, чтобы узнать, был ли тот удар в груди, когда он поцеловал меня, случайностью.

Я наклоняюсь вперед, в равной степени напуганный и импульсивный, и касаюсь губами его губ.

Одна секунда.

Две.

На этот раз никакого удара. Нет. Потому что все просто замирает.

Но это всего лишь затишье перед бурей.

Вскоре после этого в центре моей груди начинается взрыв, резкий и всепоглощающий, но настолько правильный, что мне хочется, чтобы он никогда не заканчивался.

Все мое тело реагирует на одно лишь прикосновение наших губ. Живот скручивает, грудь сжимается, а сердце – блять, мое сердце чуть ли не выпрыгивает из груди в попытке дотянуться до него. Каждый нерв искрит. У меня текут слюнки от желания большего.

Еще.

Еще.

Это всего лишь его губы. Всего лишь поцелуй, который таковым даже не ощущается. Нет.

Я уже целовался, но это никогда не ощущалось настолько сокрушительно – а он даже не отвечает на мой поцелуй.

Этот поцелуй другой. Как все, чего я когда-либо хотел, но никогда не позволял себе иметь.

Мои глаза горят, и не уверен, то ли от растерянности, то ли от адреналина, то ли от чистой паники при осознании того, что мне это нравится.

Что мне нужно снова это почувствовать.

Что я хочу больше.

Я прижимаюсь к его губам глубже, нервно, но с жадностью. Мой язык, дрожа, скользит по его нижней губе. Все мое тело трясет, пока я прижимаюсь к нему, сердце колотится так яростно, что кажется, будто может не выдержать под тяжестью желания к нему.

Еще.

Мне нужно еще…

— Что, черт возьми, ты делаешь? — резкий голос разрезает тишину, как скальпель.

Я отшатываюсь, сердце уходит в пятки, губы все еще покалывает. Мир, о существовании которого я забыл, с грохотом обрушивается на меня, пока я смотрю на владелицу голоса.

Женщина стоит у закрытой двери, замерев, ее глаза широко раскрыты от ужаса, она сжимает руку на груди, словно я ее ударил. Платок полностью покрывает ее голову, лицо побледнело до призрачной белизны, а ее тело настолько худое, что я боюсь, как бы она сейчас не упала.

И просто пялюсь, словно меня поймали с поличным, когда я залез рукой в банку с печеньем.

Что, собственно, очень похоже на правду.

Наверное.

— Отойди от него, — приказывает она, и я понимаю, что все еще нависаю над Юлианом, держа его за руку.

Черт. Я отпускаю его так осторожно, как только могу, и встаю, слегка покачиваясь.

Мое горло сжимается, когда я нерешительно отступаю назад.

Женщина бросается к Юлиану и оседает на кровать, с любовью поглаживая его лицо.

Теперь, когда я не схожу с ума от чертовой паники, я замечаю, что она дрожит, ее кожа такая же бледная, как у Юлиана, какая-то болезненная и нездоровая. Скулы выпирают, едва покрытые плотью.

И все же я вижу сходство, карие глаза, идентичные правому глазу Юлиана, и поразительные общие черты лица.

Она, наверное, его мать.

Та самая, защищать которую, как он говорил, было его миссией.

Ее взгляд падает на меня, и она выпрямляется, словно может собой защитить от меня Юлиана, выражение ее лица становится жестким, хотя рука ее и дрожит.

— Кто ты?

— Меня зовут Вон. Вон Морозов. Я был в летнем лагере с Юлианом, и он спас мне жизнь, поэтому я хотел проведать его и… — я замолкаю, потирая рукой затылок, не зная, что сказать. Она и без того смотрит на меня так, будто ненавидит, а если продолжать напоминать ей, что ее сын находится в таком состоянии из-за того, что поймал за меня пулю, это сделает только хуже.

— И что? — спрашивает она. — Ты решил прийти сюда и разрушить его жизнь в знак благодарности? Подвести его к могиле?

— Нет, это не…

— Именно это бы и произошло, если бы в эту дверь вместо меня вошел его отец, — ее губы дрожат, и я испытываю чувство стыда, которого никогда раньше не ощущал.

Что, черт возьми, я делаю?

Я видел, как Ярослав избивал Юлиана до полусмерти. Знаю, что если бы это он нас увидел, могла бы разразиться настоящая война. И он, и папа думают друг на друга, а Ярослав, вероятно, еще больше взбешен из-за того, что жизнь его сына едва удалось спасти.

Так что одно только мое присутствие в Чикаго могло бы стать искрой, которая разрушит все. Наследие моих родителей. Жизнь Юлиана.

И ради чего?

Эгоистичного чувства?

Я позволяю своей руке безжизненно упасть вдоль тела и шепчу:

— Мне жаль.

— Если тебе жаль, пожалуйста, уходи и никогда больше не связывайся с моим сыном, — она пытается звучать твердо, но ее глаза меня умоляют. — Вы оба еще молоды, еще не познали этот мир. Что бы ни случилось, когда вы пытались выжить, это было всего лишь отчаянными мерами в отчаянной ситуации. В реальном же мире это ничего не значит. Я слышала, что ты умный мальчик, так что наверняка это понимаешь?

Я киваю, хотя в горле застрял ком, мешающий дышать.

— Юлик всегда был безрассудным и импульсивным, — она поглаживает его по волосам, мягко улыбаясь. — Даже когда я еще была им беременна, он все время пинался, не мог дождаться, когда же родится. Он ласковый мальчик, у которого душа нараспашку, и он погружается в чувства с головой, когда заботится о ком-то, но из-за этого у него проблемы с отцом, и это меня бесконечно беспокоит. Знаешь…

Она смотрит на меня, ее глаза ярко горят неестественным блеском.

— Когда он звонил мне из лагеря, он не мог перестать о тебе говорить. Вон то, Вон это. Он спросил меня: если бы он был больше похож на тебя, перестал бы отец ненавидеть и бить его, или он бы все равно нашел, к чему придраться?

Мое сердце покалывает, а руки сжимаются в кулаки. Я ненавижу Ярослава всем своим существом.

— Я сказала ему, что он идеален такой, каким он есть, потому что для меня это действительно так. Все, что произошло в моей жизни, стоило того, потому что у меня есть он и Алина, — она смотрит на меня, тяжесть ее взгляда пронзительна. — И я не позволю, чтобы ему причинили еще больше боли.

— Я тоже не хочу причинять ему боль.

— Но это неизбежно, даже если ты будешь просто находиться рядом с ним, — она тяжело вздыхает. — Я ведь не идиотка. Я прекрасно понимаю, что он вроде как влюблен в тебя. Он никогда ни о ком не говорил так, как о тебе.

Мои губы дрожат, и я плотно их сжимаю, потому что на один импульсивный удар сердца я раздумываю над тем, чтобы умолять ее позволить мне быть с ним, хотя бы еще одно мгновение.

— Но ты же знаешь, что это невозможно, правда? Вы не можете быть вместе. Нее знаю, как все устроено у вас, но здесь его убьют за то, что он связался с мужчиной. Хочешь, чтобы он умер, Вон?

Мой взгляд блуждает по нему, по его спокойному выражению лица и синякам, и я вспоминаю то чувство защиты, которое испытал, когда смотрел, как его отец его избивает.

Наверное, все началось тогда – эти опасные, безрассудные чувства, которые я не могу остановить.

А может, они начались, когда я впервые встретил его, и просто постепенно росли.

Но я должен это остановить.

Потому что его мама права. Все это закончится плохо, не только для нас обоих, но и для наших семей.

Судорожно вздохнув, я качаю головой в ответ на ее вопрос.

— Никогда.

— Тогда держись от него подальше, — слеза скатывается по ее щеке. — Прими это как предсмертное желание его больной матери. Я просто хочу защитить своего мальчика. Ты ведь понимаешь это, да?

Я хочу сказать гораздо больше, умолять ее позволить мне побыть с ним еще хотя бы минут десять.

Нет, пяти будет достаточно.

Но в итоге просто молчу.

Бросив на него последний взгляд, я киваю и ухожу, твердо намеренный полностью стереть любые чувства, которые начали расцветать во мне к Юлиану.

Убить их еще в зародыше.

Уничтожить до того, как они родятся.

Просто я отказывался признавать, что, возможно, оставил свое сердце в этой больничной палате, когда уходил.