Охотясь на злодея

Глава 4

Юлиан

Как же не вовремя.

Да чтоб меня.

Весь этот дурацкий лагерь – пустая трата времени, места и сил, но у меня такое предчувствие, что, озвучь я эти гениальные мысли, я бы выполз из-под отцовского ботинка уже только со сломанным ребром.

Такое случилось бы не впервые, но воспоминание о боли заставляет меня придержать эту вполне логичную мысль просто все тут разнести к чертовой матери.

— Есть сигарета? — я лежу на полу и закидываю ноги на край кровати, где лежит Сай с толстой книгой в руках и смотрит на меня сверху вниз, как на ненормального.

Ладно, так и есть, но ему не обязательно делать это настолько очевидным.

— Твой отец сказал, что если узнает, что кто-то дает тебе сигареты, потушит окурок об их лицо.

— О нет, грозный Сай боится дорогого старого папочки?

— Захлопни пасть. Сигареты вредны для здоровья.

— Слушаюсь, мам! — я шутливо отдаю честь. — Так есть у тебя сигарета или нет?

Он наблюдает за мной еще несколько минут, отложив книгу в сторону, что… ну, скажем так, дело пахнет керосином, если Сай находит что-то более интересное, чем свои скучные книги.

Его серые глаза изучают мое лицо, будто он пытается разглядеть того маленького чудика, которого так хорошо знает, за синяками, которые мой отец оставил мне на прощание. Слава богу, Сая не было в комнате, когда это произошло, но как только он вошел немногим после, то сразу же понял, в чем дело.

В таких случаях, как сегодня, я ненавижу, что он видит меня в таком состоянии. Это заставляет меня чувствовать себя ничтожеством.

Слабаком, как постоянно говорит отец.

Наконец, Сай лезет под подушку, достает зажигалку и пачку сигарет, а затем бросает их мне на живот.

— Выглядишь так, будто они тебе нужны.

— Еще бы, — я зажимаю сигарету губами, поджигаю ее и откидываюсь обратно на деревянный пол, делая глубокую затяжку.

Удар никотина не успокаивает хаос в голове, но притупляет чувства до мелодии небытия или чего-то в этом роде.

В любом случае, я бы не отказался и выпить. Как раз собираюсь подкинуть эту идею Саю, чтобы он все устроил – после пары ворчаний, потому что он старик, запертый в теле подростка. Не то чтобы я не мог разыграть карту «бесполезного сына Ярослава», чтобы заставить охранников выполнять мои приказы, но они мигом докладывают все отцу, а он обожает знакомить меня со своим кулаком и подошвой ботинка при любой возможности.

Сай же может получить любую херню, какую захочет, просто заговорив кому-то зубы или убедив людей, что ему это нужно по какой-то выдуманной причине.

Я смотрю на него, а он все еще не взял свою книгу обратно.

Твою мать, это какая-то аномалия.

У Сайруса лицо человека, заслуживающего доверия. Неземной красавец с платиновыми светлыми волосами, великолепными светло-серыми глазами азиатского разреза, резкими чертами лица, которые очаровывают девушек, и подвешенным языком, заставляющим всех влюбляться в него мгновенно.

Правда в том, что он не всегда был таким пленительным в своих речах. Когда я впервые встретил его пару лет назад, когда он только переехал к нам, он не разговаривал. Вообще.

Мы и так с настороженностью отнеслись к парню, которого отец забросил в наш дом со словами, что теперь он часть семьи. Я думал, это его сын – не в первый раз он плодит детей вне брака, учитывая, что у меня уже было два старших сводных брата, но нет, Сайрус явно не был его.

Потому что Ярослав издевается над своими сыновьями, а к Сайрусу всегда относился более покровительственно.

Тем не менее, Сай не разговаривал с нами и отказывался произнести хоть слово неделями. Он выглядел так, будто вышел из кошмара – или, может, все еще жил в нем. Единственным доказательством того, что бы с ним ни случилось, был шрам, рассекающий уголок его губ, немного нарушающий его эльфийскую внешность.

Мама и Алина изо всех сил старались, чтобы он почувствовал себя желанным гостем, но он просто отказывался говорить. В то время он часами стоял перед воротами, словно ждал, что кто-то приедет за ним. Иногда он все еще так делает – просто долго стоит на улице, глядя на горизонт.

Отец заставил меня брать его с собой в школу, и я был не в восторге, в основном потому, что Сай был антисоциальным фриком, которого все ненавидели. Я же был полной противоположностью, довольно популярным – естественно, – и предупредил своих друзей держаться от него подальше.

Никто с ним не разговаривал, и в начале мне было плевать, но шли дни, и мне стало его жаль, поэтому за обедом я садился с ним и без умолку болтал о всякой случайной херне. Сначала он меня игнорировал, но потом привык.

Первое, что сказал Сай, спустя месяцы после того, как его взяли под опеку мои родители, было:

— Ты слишком много говоришь, Юлиан.

После этого я взял его под свое крыло.

Нет, правда. Я его единственный настоящий друг. Даже вроде как улучшил его имидж, который он менял последние пару лет, чтобы лучше служить своим целям. Какими бы они ни были.

— Что? — спрашиваю я, когда он продолжает молча наблюдать за мной.

— Что сказал твой отец?

— До или после того, как чуть не забил меня до смерти?

— Будь серьезнее.

Я выдыхаю длинное облако дыма.

— Все та же пластинка, что я не должен его позорить.

— Я же говорил тебе не испытывать удачу лишний раз.

Я пожимаю плечами.

— Я просто вел себя как обычно.

— Ты вел себя за гранью нормального, прекрасно понимая, что ему доложат о твоем поведении. Ты бы помер, если бы пару недель просто посидел на месте?

— Не-а, это не по мне, — я ухмыляюсь, затем морщусь, когда порез на губе начинает пульсировать, и я чувствую вкус крови.

Словно нейрон обрывается в моей голове, разряд тока, вспышка электричества.

Чертова искра.

У меня всегда было это чувство неугомонности. Сколько себя помню, я просто не могу остановиться.

Не могу усидеть на месте.

Это просто невозможно.

Бить, ударять, говорить, получать в ответ кулаком по роже, выслушивать ругань без остановки.

Да, черт возьми.

Не вынимая сигарету изо рта, я переворачиваюсь и делаю несколько отжиманий, хлопая в ладоши между подходами. Этот ритм притупляет чрезмерную энергию до спазма.

До пульсации.

Возможно, и до обычной вспышки.

Сай с шумом выдыхает.

— Такими темпами ты вернешься домой в гипсе на все тело.

— Этого не случится, — говорю я сквозь сигарету. — Ты же знаешь, как мама волнуется и Алина плачет каждый раз, когда мне делают больно.

— Тогда больше старайся.

— Я стараюсь.

— Драки с Нико и насмешки над Воном при любой возможности – не старания.

Я замираю и склоняю голову набок.

— Нет?

— Ты только делаешь себе хуже, выступая против идеально вышколенного наследника мафии. Он уже доказал, что превосходит тебя во всех отношениях.

Я вскакиваю, вытаскиваю сигарету изо рта и поднимаю руку.

— Не во всех. Я лучше стреляю, и он не сможет победить меня в кулачном бою.

— Серьезно?

— О, и из-за меня его впервые наказали, — я шевелю бровями. — Я выбью из него все дерьмо, когда мы будем в лесу… Кстати об этом, мне нужно потренироваться и сходить в душ. Хочешь со мной?

— Нет, спасибо. Просто… — он проводит рукой по лицу, выглядя старше, чем старик Даниил. В смысле, Даниил не такой уж и старый, но ведет себя так, будто ему уже за сто. То же самое с Саем. У них там определенно есть какая-то телепатия.

Даниилу стоило бы поддаться моему влиянию, так, к слову.

— Вон действует по правилам, — говорит Сай.

— И?

— И он предсказуем. Он не станет поднимать шум, не станет нарушать правила без необходимости. Он ходит с таким видом, будто на его плечах уже лежит тяжесть становления Паханом. Он слишком спокойный и рассудительный, потому что должен таким быть. В конце концов, он сын Кирилла Морозова, а такой, как Вон, сделает все, что в его силах, чтобы соответствовать наследию своего отца.

— Я все еще не понимаю, зачем ты вываливаешь мне всю эту чепуху. У меня от нее кровь из ушей сейчас пойдет. Он такой золотой мальчик и едва ли русский, какое это имеет отношение ко мне… кроме того, что я хочу его унижать? Я точно выиграю его в драке…

— Юлий, — обрывает меня Сай. — Сосредоточься. Он может стать ценным активом, а не врагом. Нью-йоркская Братва отличается от нашей. У тебя есть редкий шанс наладить с ним отношения и использовать их в будущем, когда они тебе больше всего понадобятся. А именно, когда тебя перестанет устраивать второстепенная роль.

— Мне? Отношения с Воном? Я лучше ему врежу.

— Поможет ли тебе когда-нибудь то, что ты ему врежешь?

— Нет, но это будет приятно.

Он качает головой.

— Просто подумай об этом.

— Я таким не занимаюсь. Это за меня делаешь ты.

— Мы здесь одни. Тебе не обязательно притворяться идиотом.

Я пожимаю плечом и выхожу из комнаты, чтобы он перестал уже ныть.

Блять, клянусь, Сай лично решил стать главным ворчуном в моей жизни, постоянно разглагольствуя, ноя и предупреждая.

Если бы они все могли просто заткнуться, я бы отлично проводил время.

Минус синяки и ссадины.

И это притворство.

И вообще все мое существование, на самом деле.

Но Сай, мама и Алина – исключения. Мама и Алина – причины, по которым я выжил до сих пор, а Сай – мой брат.

И даже не имеет значения, что не родной.

У отца Сая была какая-то империя, похожая на ту, ради которой мой отец женился на моей матери – чтобы отхватить кусок бизнеса и унаследовать власть моего dedushka.

И попутно погасить свет в глазах моей матери.

Но в любом случае то, что Сай осиротел и был взят под опеку отцом, не было совпадением и уж точно не было сделано по доброте душевной моего отца, если вы еще не поняли.

Ярослава заботит кто-то только, когда в этом есть смысл.

Мама, Алина и Сай.

Я? Скажем так, он бы обменял меня на одного из моих старших братьев при первой же возможности.

Если бы только они не были незаконнорожденными.

И он не был так помешан на старых правилах и традициях вплоть до экстремизма.

В итоге ему достался я – его единственный законный наследник мужского пола.

Неправильный.

Из моих братьев получились бы наследники получше, чем из меня, но им никогда этого не позволят, а я не могу дать им шанс, потому что они похожи на тех королей-тиранов из древних империй.

В тот момент, когда они придут к власти, они убьют всех подходящих наследников, чтобы подавить сопротивление на корню.

Что ж, удачи им стереть меня в порошок. Я таракан, от которого никто не может избавиться.

Но у меня есть грандиозный план, о котором знает только Сай, и он включает в себя налаживание связей. Вообще-то я не любитель строить планы. Спросите меня о стратегиях, и я притворюсь пустоголовым придурком с замашками студента из братства.

Ну, знаете, безнадежным кретином, как любит называть меня отец.

Но этот конкретный план? Я выполню его так, словно от него зависит моя жизнь.

Вообще-то моя жизнь действительно от него зависит, как и жизнь Али и моей мамы, так что он вроде как должен увенчаться успехом.

Обязан увенчаться успехом.

На это уйдут годы, но мне не занимать упорства.

Можете называть меня морской черепахой, если хотите. Мне плевать, сколько времени это займет.

Я ползу к этой финишной черте, каким бы опасным ни был путь.

Бах.

— Блять! — я поднимаю кулак, готовый ударить того, кто в меня врезался, но моя рука так и замирает в воздухе, когда я вижу единственного человека, на которого у отца, кажется, метафорический стояк.

Вон то, Вон се. Сын Кирилла то, сын Кирилла се.

Клянусь, он бы пересадил меня в его тело, будь у него такая возможность.

В общем, Вон, он же представитель русской королевской крови, судя по его злорадству по поводу своих аристократических корней, – просто мокрая мечта Ярослава, обернутая в совершенство.

У него идеальные волосы, всегда уложенные с безупречной точностью, ни один волосок не выбивается.

Ухоженные, мальчишеские черты лица, уже заостряющиеся в угловатые линии, высокие скулы и самые спокойные, самые невозмутимые глаза, которые я когда-либо видел.

Ничего общего с моими жуткими глазами.

Его глаза – это смесь коричневого и зеленого, та размытая граница, где земля встречается с деревьями в лесу. Но дело не в цвете, а во взгляде. В этой неприкасаемой, преисполненной святой тяжести, которую они несут в себе без всяких усилий.

Постоянное напоминание о том, что такие парни, как он, существуют: идеальная жизнь, идеальная успеваемость, идеальный отец.

И, вероятно, идеальная мать.

Идеальные оценки, идеальные манеры, идеальная физическая форма, даже идеальные боевые навыки.

Так здорово.

Так достойно восхищения.

Так, блять, бесит.

Вон Морозов посмотрел на меня свысока в ту самую секунду, как мы встретились, и я никогда ему этого не прощу.

Ага. Вызывайте полицию мелочности.

В любом случае, я бы с удовольствием порвал Вону гребаному Морозову задницу, чтобы он перестал рассовывать людей по маленьким коробочкам, которые держит у себя в голове.

Вероятно, они еще и расставлены по цвету в алфавитном порядке.

Я позволяю своим губам изогнуться в широкой ухмылке, которую он так ненавидит.

— О нет. У мистера Совершенство не идеальное зрение?

Сейчас он скажет, что это я не смотрел, куда иду, глядя на меня сверху вниз.

Снова.

Сай прав. Этот ублюдок предсказуем.

Я жду, но Вон ничего не говорит. Он держит руку в кармане шорт, а его белая футболка мокрая сверху. Не уверен, то ли потому, что он пролил воду из бутылки, которую держит в руках, то ли он тренировался.

Вообще-то, э-э, он точно тренировался. Он бы не стал и дальше ходить в мокрой футболке, если бы что-то на нее пролил. Я уверен в этом, потому что на днях видел, как он снял футболку после того, как Николай пролил на нее немного лимонада.

Это был один из немногих случаев, когда он разделся – разделся наполовину, если быть точным.

В тот раз я не сводил с него глаз, слизывая кровь с губы после драки с Николаем. Вкус насилия взорвался на моем языке, пока я впитывал вид его подтянутого пресса, поблескивающего под золотыми лучами солнца.

И снова я ловлю себя на том, что мое внимание приковано к пульсу, бьющемуся на его шее.

Она покрыта блестящей испариной, и капля пота скатывается по ней, скользит по выступающей ключице, прежде чем исчезает под воротником его футболки.

— Что?

От его вопроса мой взгляд возвращается к его лицу. Нет, вообще-то мои глаза останавливаются прямо на его губах, потому что они тоже блестящие, слегка розовые. Наверное, от воды.

И я просто смотрю на них.

На его губы, в смысле.

Вроде бы самая обычная вещь. Губы. У всех они есть.

И все же я не могу не заметить, как его нижняя губа немного полнее верхней, и что почему-то именно сейчас капля воды застряла в ложбинке сверху.

— Юлиан?

— А? — отзываюсь я, как чертов идиот, и Вон хмурится, вероятно потому, что я пялюсь на него так, будто меня поймали с поличным с рукой в банке с печеньем.

Что вполне может быть правдой.

Какого. Черта.

— Почему ты на меня пялишься? — спрашивает он, и его тон совсем не такой резкий, холодный или равнодушный, как когда он обычно со мной разговаривает.

Скорее, он кажется немного… смущенным? Выбитым из колеи?

Наверное, мне это мерещится, потому что тот Вон, которого я знаю, никогда не бывает ни тем, ни другим.

— Просто проверяю, смотришь ли ты, куда идешь, — я прячу свое внутреннее смятение под ухмылкой, потому что, серьезно, мой мозг до сих пор не подсказал мне, что за чертовщина вообще происходит.

Я серьезно, мозг. Что за херня?

Я бы соврал, если бы сказал, что это первый раз, когда мышцы или губы Вона кажутся мне… завораживающими?

Интересными?

Возбуждающими?

Что бы это ни было, оно вызвало у меня странное, волнующее чувство, когда я дрался с Воном сегодня днем. Именно поэтому я прижал его к своей груди и потребовал, чтобы он сдался, стараясь держать свою нижнюю половину тела как можно дальше от него.

Скажем так, не сильно помогло то, что его кожа немного раскраснелась, и я был совершенно очарован тем, как его футболка натянулась на груди, как напрягся его пресс, и как здорово на нем смотрелась моя кровь.

Слава богу Николай убил во мне это чувство, когда я с ним дрался, но я все равно был выбит из колеи.

А сейчас я выбит из колеи еще больше, потому что, какого хрена, мне все время хочется взглянуть на его губы?

— Это ты в меня врезался, — он тычет пальцем мне в грудь.

Его палец на моей груди.

Дурацкий дискомфорт заполняет мои легкие до такой степени, что я не могу дышать.

Это больно.

Не из-за синяков, которые подарил мне отец, а из-за искры электричества, которая пробегает сквозь меня, а затем усиливается и нарастает.

Внезапно это ощущается как землетрясение, которое разрушает все мои внутренности.

Я инстинктивно отступаю назад, морщась, потому что отсутствие контакта остановило искру, но не остановило боль.

Какого черта?

Вон заметно морщится, делая шаг назад и засовывая руку в карман.

Он поморщился от прикосновения ко мне?

Внизу живота вспыхивает огонь, и я не понимаю почему.

Этот мудак всегда смотрел на меня как на кого-то, кто ниже него. Как на гребаный камень под своим ботинком.

Большую часть времени он меня игнорирует, а когда не игнорирует – обзывает.

Безответственный.

Хаотичный.

Нечистоплотный.

Имбецил.

Пустое место.

Вот лишь несколько из тех красочных слов, которыми он описывал меня. Так что сейчас я не должен чувствовать себя иначе. Его передергивало от моих поступков чаще, чем я могу сосчитать, а я показывал ему метафорический средний палец, повторяя эти поступки ему назло.

Так почему же сейчас, черт возьми, это так неприятно?

— Я… — он замолкает и сжимает бутылку пальцами так сильно, что я удивляюсь, как она не лопается.

Он выдыхает и качает головой, словно пытается закопать все мысли, роящиеся в его голове.

— Нам нужно идти в лес. Встречаемся через полчаса.

Тон у него безапелляционный.

Он не ждет, пока я отвечу, а просто проносится мимо и шагает в противоположном направлении.

А я не могу оторвать от него глаз.

От его длинных и уверенных шагов; от того, как рубашка липнет к спине, а пот превращает ткань в вуаль, которая больше показывает, чем скрывает.

Мышцы его спины перекатываются в такт шагам, слегка напряженные, изгибаясь и извиваясь, и выглядят так чертовски…

Я даю себе пощечину.

Кожа горит, а синяки на лице после визита моего отца все еще пульсируют, но иначе отвести глаза от тела Вона у меня не получится.

Потому что я просто не могу позволить тому, что зарождается внутри меня, пустить свои корни и расцвести. Чем бы оно ни было.

К черту это.

— Это что еще за херня? — я показываю на рюкзак Вона, пока мы тащимся в гору.

Да, нам сказали, что охраны с нами не будет, но такое просто невозможно. Мы с Воном слишком важны, чтобы отпускать нас без присмотра.

Поэтому сейчас за нами следуют сотрудники службы безопасности, и, судя по звуку шуршащих листьев, они больше не пытаются скрывать свое присутствие.

Но они идут достаточно далеко от нас, так что кажется, будто здесь только мы с Воном.

И он вроде как последний человек, с которым мне хочется находиться, ну знаете, после того небольшого инцидентика час назад.

Но, может, это и к лучшему. Чтобы я мог убедиться, что все это абсолютный бред.

Есть у меня некая теория, что после того, как любимый папочка меня до этого избил, с головой у меня стало не все в порядке.

Точно. Абсолютно логично. Остановимся на этой гениальной способности моего мозга находить решения.

— Вещи первой необходимости, — отвечает Вон на мой вопрос, не отрывая взгляда от деревьев, растущих по обе стороны от нас.

— Вещи первой необходимости? Господи, зачем они тебе для рубки дров?

— Они нужны мне для всего.

— Почему-то я не удивлен, — я склоняю голову набок. — Ты ведь в курсе, что нам еще тащить эти дрова обратно?

— И?

— И как ты собираешься это делать с твоей-то громадиной на спине?

— Надену рюкзак спереди.

— Только таскаешь на себе лишние килограммы.

— Мы в дикой природе, здесь нельзя быть готовым ко всему. Я хорошо подготовлен к чрезвычайным ситуациям, в отличие от некоторых, кто только взял с собой бутылку воды.

— А мне ничего больше и не нужно, — я встряхиваю бутылкой в руке. — Боже, что ты вообще туда положил? Отпугиватель для медведей?

— У нас с собой оружие.

Я закатываю глаза, изо всех сил стараясь не смотреть, как при каждом шаге перекатываются мышцы его ног под шортами.

Сейчас на нем надеты уже другие шорты. Темно-зеленые и немного короче, чем прошлые, потому что очертания его бедер стали заметнее. Добавьте к ним и эту черную футболку, и у меня сейчас такое чувство, будто я на кон поставил свою чертову жизнь, только бы не пялиться на него.

— Ты серьезно надел треккинговые кроссовки? — спрашиваю его я, пытаясь отвлечься.

— Да? Мы же в горной местности, или я не прав?

— Но мы здесь не для того, чтобы гулять часами.

— А как еще ты это, гений, назовешь? — он смотрит на меня так, будто я самый глупый человек на свете, которого он когда-либо встречал. — И, кстати, я удивлен, что ты их не надел, учитывая, как часто ходишь в горы.

— Ха-ха-ха, какой же ты смешной. У меня аж в горле пересохло.

— Я не пытался быть смешным.

— И отлично. Вряд ли я встречал человека более занудного чем ты. Юмор – явно не твое, — он бросает на меня сердитый взгляд, что, сказать честно, странно, потому что это не в его стиле. Обычно кажется, будто ему совершенно ничего неинтересно. И вот в такие моменты, когда он так смотрит, кажется, словно ненависть в его взгляде достигла своего апогея.

Но мне нравится, как закрываются его глаза; как дергается вена на его шее.

Я хочу больше.

— Спорим, девчонки в твоем присутствии готовы слезы лить от скуки, — я в шутку толкаю его плечом.

— Вообще-то, по мне куча девчонок сохнет.

— Из-за твоей внешности и денег. Возможно, из-за твоих интеллектуальных способностей, но точно не из-за характера.

— Бред.

— Подумай хорошенько: что именно они тебе говорят? Что ты умный и красивый, да? Но хоть одна из них сказала, что ты очень забавный?

Его губы приоткрываются, но затем он снова их поджимает.

— Ха, сказал же! Мои соболезнования, Mishka. Девчонки предпочитают веселых парней таким душным интеллектуалам, как ты.

Он бьет меня в бок.

— Я говорил тебе не называть меня так.

— Оу, задел за живое?

Он впечатывается в меня всем телом, размазывая по дереву, и крепко хватает за воротник.

— Я весь день пытался игнорировать твои провокации, но ты слишком меня бесишь и должен уяснить, когда тебе нужно, блять, заткнуться. Перестань пытаться спровоцировать меня на драку.

Мои губы приоткрываются.

Я не собирался его ни на что провоцировать.

Да, я хотел вывести его на какую-то реакцию – не знаю почему, – но не думал о драке с ним.

Но теперь, когда он об этом сказал…

Я ухмыляюсь, собираясь нанести ему первый удар, когда в лесу раздается звук выстрелов.

А потом я вижу это.

Человека, одетого в черное, который целится в нас.

Я, совершенно не думая, отталкиваю Вона в сторону.

А затем в моем боку взрывается боль.

Вместо него подстрелили меня.

Да твою ж мать.