Охотясь на злодея

Глава 28

Вон

Это была плохая идея.

Самая худшая на свете.

Я предложил нам куда-нибудь сходить только для того, чтобы отвлечь Юлиана, потому что этот чертов ублюдок никак не мог перестать меня трахать.

Неважно, сколько раз мы это делали, он снова возбуждался за считаные минуты, требуя еще одного раунда.

А у меня уже все болит, и я, честно говоря, устал. Мало спал после перелета, а этот секс-марафон мало чем помогает мне отдохнуть.

Даже когда я попытался поплавать в крытом бассейне, Юлиан ворвался туда – в буквальном смысле прыгнув бомбочкой, окатив все вокруг водой. Затем накинулся на меня, дразня, прикасаясь, пытаясь соблазнить. Не то чтобы у меня был огромный запас самоконтроля рядом с ним, но, по крайней мере, его у меня больше, чем у него.

Он как сгусток энергии, который просто не может сидеть на месте и ничего не делать.

И, по правде говоря, меня это в нем восхищает – его безграничный энтузиазм, то, как он несется по жизни без малейших колебаний, сметая все на своем пути. В нем есть все то, чего нет во мне, и если раньше я считал это безрассудной слабостью, то теперь это вызывает у меня благоговение.

Но не сейчас.

Не тогда, когда он отпускает руль, широко раскинув руки, обнимая воздух, пока мотоцикл несется вперед с пугающей скоростью.

Моя рука крепко обвивает его живот, я начинаю тянуться вперед, но потом вспоминаю, что ничего не смыслю в мотоциклах, и снова сажусь назад, вцепившись в него обеими руками.

— Прекрати, Юлиан! — кричу я, перекрикивая шум ветра.

— Да ладно, это же весело!

— Будет не очень весело, когда мы разобьемся.

Он смеется, его хриплый голос тонет в порывах ветра.

— Какой ты драматичный.

К счастью, он снова хватается за руль. К несчастью, прибавляет газу, лавируя между немногочисленными машинами на шоссе, и каждый раз, когда мы чудом избегаем столкновения, мой пульс зашкаливает.

— Сбавь скорость! — кричу я, ударяя его в грудь.

— Ай, — он хлопает меня по бедру, затем хватает его, слегка сжимая, и меня пронзает, окатывая с ног до головы, волна дурного предчувствия.

Единственное, что я действительно не ненавижу во всем этом, – это то, что мои бедра прижаты к его, его спина плотно прилегает к моей груди, а мои руки приклеены к его прессу, который я все еще чувствую сквозь перчатки и кожу.

— Хватит думать и просто почувствуй ветер, Mishka! — кричит он, его рука возвращается на руль. Я рад, что он не ведет мотоцикл одной рукой, но не могу побороть в себе разочарование от потери его прикосновения.

Честно, какого черта?

Это я предложил нам прокатиться, чтобы он отвлекся и перестал думать о сексе. Но я подразумевал поездку на моей машине, но Юлиан, будучи Юлианом, сказал:

— Это скучно, давай лучше прокатимся на моей малышке.

Это не «малышка», а мотоцикл. Механический, бесчувственный объект.

Но я не стал этого говорить, потому что Юлиан был слишком взволнован нашей совместной поездкой. Мы оделись в кожаные костюмы – я настоял на этом, потому что он хотел поехать полуголым, как какой-то безрассудный ублюдок, которым он и является. Теперь мне интересно, существует ли еще какая-то защита помимо куртки, ботинок и шлема, потому что Юлиан ездит так, будто напрашивается на смерть.

Огни шоссе смазываются на периферии, пока он несется вперед, и я благодарю все святое за то, что в этот час, ранним утром, на дороге почти пусто.

— Юху-у-у! — его крик пронзает ночь, мотоцикл ревет быстрее, ветер бьет мне в лицо.

— Чувствуешь? — кричит он, снова похлопывая меня по бедру.

— Нашу неминуемую смерть? О да, предельно ясно!

Он смеется, глубокий, хриплый звук разносится в ночи.

— Ветер, Mishka. Ветер. Отпусти контроль и почувствуй его.

— И умереть? Нет уж, спасибо!

— Мы все равно все умрем. Так лучше насладись тем временем, что у тебя есть! Звучит мудро, согласен? — он снова смеется, кажется, очень гордый собой.

Я крепче сжимаю руки на его талии.

— Сбавь скорость!

— То, что ты так крепко ко мне прижимаешься, только раззадоривает меня!

Он мчится так быстро, что я абсолютно уверен – мы точно разобьемся.

Я крепко зажмуриваюсь, цепляясь за него, мои пальцы впиваются в него с такой силой, что ему наверняка больно, но он этого не замечает, слишком занятый тем, что рассекает ночь на скорости, пригодной для самоубийства.

Он слишком ненормальный и безответственный – поверить не могу, что он планировал поехать без куртки – и абсолютно несовместим с моим безопасным, продуманным стилем жизни.

И все же жар его спины, проникающий в мою грудь, мои ладони, распластанные на его прессе, дают мне чувство принадлежности, которого я никогда не ощущал. Будто это именно то место, где я и должен быть, как бы нелогично это ни звучало.

И это нелогично. Да, секс с Юлианом – лучший секс в моей жизни, но это просто секс.

Или нет?

Потому что я не думаю, что только физический контакт медленно, но верно превращает меня в секс-наркомана.

Или, скорее, в наркомана, зависимого от Юлиана.

Наконец он сбавляет скорость, но только потому, что подъезжает к парковке.

— Нужно заправиться.

— Еще бы, после того как ты сжег все топливо на этой безответственной скорости.

Он притормаживает перед одной из колонок, и я выдыхаю, оседая на него.

Хотя в конце я вроде как был не против, это было определенно слишком безрассудно на мой вкус.

— Эм, малыш? — его голос просачивается в пустую тишину. — Я бы с удовольствием прижимался к тебе всю ночь, но мне вроде как нужно заправиться. Дай мне буквально минутку, и я вернусь.

Блять.

Я отталкиваюсь от него и слезаю с мотоцикла, мои ноги не совсем твердо стоят на земле. Он хватает меня за руку, чтобы удержать в вертикальном положении.

— Осторожно. К этому нужно привыкнуть.

— Я в порядке, — я отмахиваюсь от него. — Просто нужно подышать.

Юлиан снимает шлем, его волосы влажные и растрепанные, он встряхивает ими, словно знает, насколько это смертоносно выглядит. Его кожаная куртка натягивается на рельефных мышцах, джинсы низко сидят на бедрах, ботинки твердо упираются в землю. Он выглядит так, словно сошел с чертовой рекламы. Суровый, мужественный и сокрушительно… потрясающий.

— Прийти в себя от того, какой я горячий? — он подпирает подбородок большим и указательным пальцами, ухмыляясь.

Я снимаю шлем и ударяю его им по груди.

— От того, как безответственно ты водишь.

— Да брось, весь смысл этой малышки в быстрой езде, — он с любовью гладит мотоцикл.

Я прищуриваюсь.

— Это мотоцикл.

— Ну да, — он хватается за шлем, но я его не отпускаю.

— Мотоцикл, не живой человек, Юлиан.

— Да… и?

— Так что перестань называть его «малышкой».

Он смеется так громко, что аж запрокидывает голову. Его смех заразителен, но я снова толкаю его, на этот раз вырывая шлем и кладя его на мотоцикл.

— Не вижу в этом ничего смешного, — говорю я, стараясь звучать строго, но на самом деле готов смотреть, как он смеется, весь день.

Он утирает уголок глаза перчаткой.

— Видеть, как ты ревнуешь к моему байку – очень смешно.

— Я не ревную.

— Думаю, лучше мне его где-нибудь спрятать, пока ты и его не сжег, как бедную Zver.

— Это «он», а не «она».

— Ты так ревнуешь, что, кажется, сейчас загоришься, — он снова смеется, щелкая меня по носу. — Ты такой, блять, очаровательный.

Я отмахиваюсь от его руки.

— Но серьезно, ты разбил мне сердце, когда убил Zverushka.

— Ты реально дал мотоциклу уменьшительно-ласкательное имя?

— А то. Бедняжка умерла такой молодой, — он вздыхает, затем ухмыляется. — Но, думаю, она бы согласились принести себя жертву, если бы так ты оказался здесь со мной.

— Опять же, мотоцикл – это «он», Юлиан.

— Нет, я даю своим прекрасным дамам имена, — он снова гладит свой байк, и меня это, честно говоря, так чертовски раздражает, что даже обидно. — Этой, правда, имя еще не дал, чтобы не осквернять память Zver… эй! А назови ее ты.

— Не буду я давать имя твоему мотоциклу.

— Тогда я просто продолжу называть ее малышкой.

— Хаос, — я ударяю его по затылку. — Либо просто выбери то, какое тебе нравится.

— Слышала, Хаос? Папочка номер два ревнует, но папочка номер один всегда будет любить тебя, — воркует он, поглаживая мотоцикл рукой, и я бью его ногой по голени. — Ай! Ты просто ходячая катастрофа.

— Я оплачу топливо и возьму нам что-нибудь попить.

Я уже иду к магазину, изо всех сил стараясь скрыть нелепый всплеск чувств, который вызывает во мне его сладкая болтовня с мотоциклом. Он даже со мной так не разговаривает.

Как иррационально.

Все, что связано с ним, делает меня, блять, иррациональным.

В магазине тихо, если не считать гудения люминесцентной лампы и шума холодильника. Я беру две бутылки комбучи⁴ и направляюсь к кассе.

Парень отрывается от телефона и ярко мне улыбается. Ему на вид не больше двадцати с небольшим – осветленные волосы, облупившийся черный лак на ногтях и серебряные кольца на каждом пальце.

— Приветик, — говорит он, когда я протягиваю ему бутылки.

— Привет, еще пробей топливо с четвертой колонки.

— Топливо? А, ты про бензин, — он смеется, будто попадал в такую же ситуацию уже сотню раз.

— Да.

— Сделаем, — он пробивает одну бутылку, затем дергает подбородком в сторону Юлиана, который как раз вставляет заправочный пистолет обратно в колонку. — Твой парень?

У меня пересыхает в горле, бумажник застревает в кармане.

Парень – Гарри, если верить его бейджу – наверное, заметил мою напряженность, потому что поднимает обе руки в жесте притворной капитуляции.

— Без обид, чувак. Я гей, и мне нравится смотреть на привлекательных парней. У нас тут их не так много. И вы оба чертовски горячие – говорю это как комплимент. Честно, — он кусает ногти, снова украдкой поглядывая на Юлиана, и этот придурок решает вдруг снова встряхнуть своими волосами.

Какого черта именно сейчас?

Вслух Гарри этого не сказал, он считает нас обоих горячими, но Юлиан – точно в его вкусе, учитывая, какими влюбленными глазами он на него смотрит, прикусывая губу.

Я свирепо смотрю на Юлиана. Гребаный бабник, жаждущий внимания.

И что бы я ни делал, дабы отвадить от него других, они все равно кружат как стервятники вокруг него.

Я прочищаю горло, и Гарри наконец озвучивает мне итоговую сумму, и я прикладываю карту к экрану терминала.

Протягивая мне бутылки, он делает паузу.

— Слушай, если он не твой парень или у вас свободные отношения, могу я попросить его ном…

— Он мой. Отвали, — я выхватываю бутылки из его рук и выхожу, пока не врезал ему.

Чертов ад, что это за жестокая версия меня самого, которую я едва узнаю?

Я почти зарычал на бедного парня. А, может, и не почти.

Реально, какого черта?

Как только подхожу к Юлиану, я пытаюсь сдерживать желание сожрать его прямо на глазах у Гарри, чтобы у того больше не возникало странных идей. Но в последний момент вспоминаю, что мы в общественном месте, и просто сую Юлиану бутылку с напитком.

Я чуть не поцеловал его.

У всех на виду.

Да, сейчас раннее утро, и никого вокруг нет, но все же.

О чем, черт возьми, я думал?

В том-то и проблема – я и не думал. У меня в голове происходит замыкание каждый раз, как я оказываюсь рядом с ним, его безрассудство и это je ne sais quoi⁵ поведение передаются мне.

И это опасно. Для нас обоих.

— Какой-то ты сегодня чересчур нежный, Mishka, — он берет бутылку, снимает перчатки и бросает их на мотоцикл. Подбрасывая бутылку в руке, он небрежно прислоняется к сиденью мотоцикла рядом со мной. — Что случилось?

Я просто молча пью комбучу, пузырьки от напитки взрываются в горле, ровно как и я сейчас от того, как открыто Гарри хотел подкатить к Юлиану. Некоторые люди чересчур наглые. Даже мне сложно вслух признаться, насколько сильно я сгораю по этому ублюдку, так почему другим это удается так легко?

Мне потребовалось слишком много времени, чтобы хотя бы прикоснуться к нему без задней мысли. И целая вечность, чтобы просто… сидеть с ним вот так.

Так почему тогда кто-то, кто только что его увидел, так открыто выражает к нему свой интерес?

Не все такие трусы, как ты, шепчет голос в моей голове.

Юлиан делает глоток, затем тут же с кашлем его выплевывает.

— Что это за херня? Забродившая моча?

— Откуда, черт возьми, ты знаешь, какая на вкус забродившая моча? Хотя нет, не отвечай, просто пей. Это полезно для твоего кишечника, который ты только и пичкаешь алкоголем и всякой жирной отравой.

— Ты что, следишь за мной? Потому что я и не против, — он ухмыляется, делает еще один глоток, а затем морщится, но на этот раз ничего не выплевывает, наверное, потому, что я за ним слежу. — Серьезно, что это за мерзость? У них не было пиво? Да даже дешевый виски подошел бы.

— Ты за рулем, Юлиан. Даже не думай об алкоголе. Ты и так безрассуден.

— Обожаю, когда ты произносишь мое имя таким чопорным и серьезным голосом.

Я сердито на него смотрю.

Его ухмылка становится еще шире, а затем он толкает меня плечом.

— А почему ты не пьешь? Ты же не за рулем.

— Я не особо люблю алкоголь, — говорю я, глядя на этикетку.

— Что за богохульство? — он вскакивает передо мной. — Мы русские. Мы обожаем алкоголь.

— Не мысли стереотипами.

— Но это же правда. Алкоголь у нас в ДНК.

— Ну, моя значит прошла мимо, — я делаю паузу, затем добавляю: — Мне просто не нравится, как он притупляет чувства.

— Хм, — он садится рядом со мной, пристально наблюдая.

Он просто невероятный – его разноцветные глаза, сосредоточенность, все в нем. Я не могу долго смотреть в эти глаза – они будто накладывают на меня какое-то заклятие. Потому что вот он я – пью имбирную комбучу на пустой заправке с единственным мужчиной, с которым мне никогда не следовало быть.

Поэтому вместо его глаз я смотрю на небо. Оно немного прояснилось, рассвет начал разрывать кокон ночи, в котором мы прятались. Бледно-голубой и фиолетовый цвета растекаются по горизонту, когда пробивается солнце.

Возможно, именно это меня и беспокоит – что ночь, наше убежище, начала растворяться, а мое тело и разум цепляются за нее, отчаянно желая удержать хоть бы на немного.

— Тебе не нравится, что ты можешь потерять контроль из-за алкоголя, — говорит он, и это звучит скорее как утверждение, чем как вопрос. — Очень на тебя похоже.

— А тебе нравится терять контроль, судя по тому, как много ты бухаешь, развлекаешься и трахаешься, — я решаю сделать еще один глоток, чтобы замолчать.

— Черт возьми, да. Так я чувствую себя живым.

Он морщится, сделав большой глоток комбучи, и я улыбаюсь, потому что он определенно не из тех, кто сдается. Ему явно не нравится, но он все равно продолжает ее пить.

— Кстати о сексе, поехали домой, чтобы я мог нагнуть тебя и хорошенько трахнуть. А потом я прокачусь на тебе и сделаю тебе так хорошо, что ты пошевелиться не сможешь, малыш.

По моему позвоночнику пробегает дрожь, и мне приходится на мгновение закрыть глаза, чтобы прогнать ее.

— Ты реально думаешь только членом?

— Когда ситуация позволяет – абсолютно, а сейчас как раз тот самый случай, — его рука, лежащая рядом с моей на сиденье мотоцикла, скользит ближе, и он сплетает свой мизинец с моим.

Это движение настолько неуверенное, что я тяжело сглатываю, потому что, каким бы беспечным он ни был, Юлиан полностью осознает все происходящее вокруг. Да, он думает, что есть вещи, которые могут сойти ему с рук, вероятно, потому что Сайрус прикрывает его, пока они в особняке, но он также понимает, что нас не должны поймать.

Мне следует убрать руку, но я не могу.

И не хочу.

Здесь все равно никого нет. Я просто постою с ним так минутку, и все.

— Нет, не можешь, — говорю я.

— Видишь? Теперь ты даже секс начал контролировать. Я потом выставлю тебе счет за оплату терапии, когда стресс окончательно сведет меня с ума, потому что ты лишил меня одной очень важной составляющей моей программы отдыха.

— Хватит ныть как ребенок.

— Думал, я твой малыш. Ты называл меня так, когда вытрахивал мне моз…

— Заткнись, Юлиан, — говорю я, стараясь звучать строго, а он просто дуется как младенец, поэтому я добавляю: — Это не самое подходящее место, чтобы меня возбуждать.

После этого он ухмыляется, совершенно забыв о том, что только что произошло. Хотел бы я обладать таким же чувством свободы.

— Ты вообще ходишь в университет? У тебя же загруженная программа, — спрашиваю я в попытке сменить тему.

— Хожу, иногда, — он пожимает плечами. — Мне, по правде говоря, плевать на учебу. Диплом я получу в любом случае.

— Тогда на что тебе не плевать?

— На то, чтобы стать как можно сильнее. Захватить власть в свои руки и защитить сестру.

Я киваю. У него всегда была одна и та же цель. Хотя четыре года назад он говорил еще и про свою мать. Я знаю, что его мама умерла от рака, но не буду задавать ему лишних вопросов, чтобы не сыпать соль на рану.

— Эй, Mishka?

— Да?

— Если бы ты не родился в Братве, чем бы ты занимался? Я бы стал тату-мастером или, скажем, боксером, — его глаза вспыхивают, освещенные медленно восходящим солнцем. — Может, даже пошел бы в армию, но этот вариант точно в конце списка, потому что я не люблю жесткую дисциплину.

— Ты стал бы ночным кошмаром любого командира.

— Точно! Я неудержим, — он смотрит на меня мгновение, затем снова устремляет взгляд в небо. — А ты?

Я крепче сжимаю бутылку, но ничего не говорю.

— Да ладно тебе, — он толкает меня локтем. — Говори. Я умею хранить секреты.

— Просто… я никогда об этом особо не думал. Моя судьба уже была решена, так что я, честно говоря, не рассматривал никаких других вариантов.

Губы Юлиана приоткрываются, но затем изгибаются в улыбке. Он всегда улыбается рядом со мной.

— Ты бы стал ботаником-профессором литературы, который постоянно носит очки и разбивает сердца своих студентов.

— С чего вдруг?

— Потому что ты влюблен в местного тату-мастер, дурачок. В результате сердца всех твоих студентов, которые втайне в тебя влюблены, будут разбиты.

Мои губы дергаются в улыбке.

— И как же я познакомился с этим тату-мастером?

— Ты пошел в поход за вдохновением и упал, а он тебя спас, и вы вроде как ладите с той ночи. Он был твоим первым парнем.

— М-м, а я был его первым?

— Не, он тот еще ловелас. Но теперь стал чем-то типа исправившегося бабника, и теперь ему очень нравишься только ты. Я имею в виду профессора.

Я смеюсь.

Это выдуманный сценарий, но какая-то часть меня хочет, чтобы он был реален. Быть… никем. Как бы мы могли держаться за руки, даже когда вокруг люди. Не волноваться каждый раз, когда я слышу звуки шин на трассе, в страхе, что кто-то нас заметит.

Я вздыхаю, глядя на оранжевые и пурпурные оттенки, озаряющие небо.

— Готов поспорить, они бы вот так вместе встречали рассвет. Я про тату-мастера и профессора.

— Сто процентов, — он делает паузу. — Любишь рассветы?

— М-м. Мне всегда нравилось на них смотреть. Обычно в это время дня я бегаю, плаваю или тренируюсь.

— А мне нравятся закаты.

— Почему?

— Потому что после них наступает ночь, — он сжимает мой палец. — Я люблю ночь. В ней я могу быть самим собой.

В груди щемит, слова ускользают, не успев усвоиться, поэтому вместо этого я сплетаю свои пальцы с его. Его рука теплая, уверенная и слишком идеально подходит моей, Почему я раньше не держал его за руку?

— Но этот рассвет просто потрясающий, — он ухмыляется. — Клянусь, на случайных заправках самые лучшие закаты и рассветы. Разве не красиво?

— Ага, — говорю я, глядя на его лицо, светящееся в лучах раннего утреннего солнца.

Он такой великолепный, что у меня болит в груди.

И я действительно не хочу сегодня его оставлять.

Я могу в следующем семестре перевестись в его университет, но что потом? Это лишь этап, который в конце концов подойдет к концу.

Только этот конец наступит не сегодня, так что самое время побыть немного эгоистом. Я буду наслаждаться этим прекрасным кошмаром, пока смогу.

— Юлиан?

— Да?

— Потеря чего причинила бы тебе самую сильную боль?

— Хаос, так что не вздумай ее сжечь.

Я пристально смотрю на него, и он смеется, но затем его смех затихает.

— Ладно, шутки в сторону. Аля. Несколько лет назад я уже не смог ее защитить, так что если с ней снова что-то случиться, меня это полностью уничтожит.

— Когда мы были в Колумбии, ты сказал, что она стала инвалидом из-за тебя.

Он поджимает губы, явно не желая об этом говорить, но я поглаживаю его руку большим пальцем, выражая так свою поддержку.

Наконец, он вздыхает.

— Это… мама просила меня присматривать за ней, а я… ну, сбежал из дома.

— Сбежал?

— Не навсегда, всего на день. Маме в это же время стало хуже, и она умерла, а меня не было рядом, — его голос срывается на последних словах, и я продолжаю поглаживать его руку, слегка сжимая. — Аля была рядом с ней до самого конца. Она была в отчаянии и нуждалась во мне, поэтому попросила шофера отвезти ее, но по пути они попали в аварию, и, ну…

— Ты не виноват, что она попала в аварию.

— Виноват. Этого бы не случилось, будь я с ней.

— Она могла попасть в аварию по дороге в школу или куда-нибудь еще. Невозможно предсказать несчастные случаи.

Он молчит, но его плечи напряжены. Я хочу обнять его, предложить свою поддержку или просто подставить плечо.

Но прежде чем успеваю это сделать, подъезжает чужая машина.

— Нам пора, — он высвобождает свою руку из моей и поворачивается к мотоциклу, его ухмылка исчезает, свет меркнет в его глазах. Этот разговор явно испортил ему настроение, отравил его.

Но я знаю, как заставить его почувствовать себя лучше.

Секс. Много безжалостного, всепоглощающего секса.

Мы будем трахаться до той самой минуты, пока мне не придется уходить.

И я продолжу убеждать себя, что это просто физическая связь, даже если правда – ответ, который уничтожит меня быстрее, чем что-либо – это потерять Юлиана Димитриева.

Я знаю это, потому что испытал крупицу этой боли четыре года назад. И если это повторится сейчас, я не думаю, что выживу.