Охотясь на злодея

Глава 30

Юлиан

Не хочу драматизировать, но последние два месяца были самыми счастливыми в моей жизни с тех пор, как… да вообще за все время, если честно.

Будто я снова стал тем взбалмошным ребенком, который снес стену в парке, упал, а затем сразу же вскочил на ноги. Мама покачала головой и вытерла грязь с моего лица – и изо рта. А что? Мне было интересно узнать, какая грязь на вкус, и, кстати, не такая уж она и мерзкая, как многие говорят.

Сейчас ощущения похожие – чувство свободы и безграничного счастья.

Я насвистываю и исполняю что-то вроде танца на своем мотоцикле, пока дорога мелькает на заднем плане. Причина моего приподнятого настроения довольно проста.

Сегодня пятница!

Мой самый любимый день недели. И заодно я до смерти ненавижу воскресенье, так как в этот день Вон уезжает.

Но нет, об этом нечестивом дне я не думаю – и да, церковь, я назвал воскресенье нечестивым, и нет, я не буду за это извиняться. В рай меня все равно не пустят.

Обычно Вон выезжает к полудню и добирается сюда очень поздно вечером, но всегда до полуночи. Технически, суббота должна быть моим любимым днем, но, с другой стороны, следующий после нее день – дитя Сатаны, воскресенье, поэтому мой любимчик – пятница.

Именно поэтому я чуть ли не выпрыгиваю из кожи от волнения.

Я даже привез с собой очень здоровый ужин от повара из особняка, предварительно выпив из кухарки всю кровь, чтобы она его приготовила.

Раньше мне было плевать на то, что я ем, но это было до появления машины для ворчаний по имени Вон Морозов. Ему всегда не нравится все, что я ем. Когда мы ходим за продуктами, он смотрит на меня как строгая мамка, когда я набираю тележку чипсов. А еще выгоняет меня на балкон, если я хочу покурить, так что теперь я даже курить стал реже.

Жестокий ублюдок.

Но на самом деле я привез еду с собой, чтобы мы не тратили время на готовку. И он, скорее, сам будет что-то готовить, чем даст мне снова экспериментировать с рецептами или даст съесть абсолютно безобидные куриные крылышки.

Мне нравится смотреть, как он ходит по кухне в одних только шортах – да, теперь это наше правило. Раз он пялится на меня, пока я разгуливаю полуголым, то и я хочу тоже им полюбоваться – с этим требованием он долго не спорил.

Однако основная причина, по которой я не люблю, когда он готовит, заключается в том, что он и без того приезжает уже уставшим – после изнурительного перелета и долгого дня. Но все равно начнет настаивать что-то готовить, даже в час или два ночи, лишь бы я не заказывал какой-нибудь жирный фастфуд после секса у стены.

Да, у меня не хватает терпения дойти до кровати. Я прижимаю его к двери, дивану или полу – к любой поверхности – и мы трахаемся прямо там.

Вон пытался бороться с этим первые несколько раз, что-то ворча о том, что делать это нужно в спальне, но потом сдался и сам начал прижимать меня к любым поверхностям в ту же секунду, как заходил в дом. Отражал мое нетерпение, тяжело дышал, а когда целовал, параллельно срывал с меня одежду.

И мне нравится видеть, как он теряет контроль из-за меня. Шепчет низким голосом, как сильно он скучал по нашему сексу. Нравятся его прерывистые вдохи, когда он говорит, что я свожу его с ума, наверное, из-за всех тех голых фоток, которые я регулярно ему посылаю. Или потому что могу заснуть только с его голосом в ухе – поэтому мы разговариваем по телефону каждый вечер.

Все началось с того, что одним вечером я захотел заняться сексом по телефону, но потом мы разговаривали до раннего утра, и меня просто… так успокаивает его голос, что я стал использовать его как успокоительное перед сном.

Но ничто не сравнится с ним в реальности – видеть его, прикасаться к нему, прижиматься к твердым рельефам его тела, погружаться в его теплое тело, пока его глубокие карие глаза впиваются в мои. Ничто не сравнится с прерывистыми вздохами, которые он издает, когда глубоко меня трахает, покрывая крошечными поцелуями мою руку, или лоб, или уголок рта, нашептывая, какой я красивый.

Какой я неземной.

Как сильно он думал об этом самом моменте на протяжении многих дней.

Сводит ли это меня с ума? Конечно.

Раньше Вон ворчал, что я какое-то слишком сексуально озабоченное животное, раз у меня встает уже спустя несколько минут, но со мной этого никогда не происходило. Единственная причина, по которой я так ненасытен, заключается в том, что наше время вместе ограничено. Поэтому я хочу трахаться с ним днями напролет.

Кроме того, он начал вести себя так же – меняет позу сразу после того, как кончает, лишь бы не останавливались.

И хотя секс играет огромную роль в том, что происходит между нами в этом прекрасном пляжном домике, как его называет Вон, это далеко не все.

У нас вошло в привычку устраивать ночные поездки на Хаосе – к которому он до сих пор слишком ревнует, но научился это скрывать, чтобы я его не дразнил. Вону стали нравиться эти поездки, потому что в шлемах нас не узнать, так что я могу свободно лапать его за задницу даже на глазах у всех, а он – меня обнимать, не боясь, что нас кто-то узнает.

Иногда мы ездим на ту заправку, где впервые взялись за руки около трех месяцев назад. Еще ездили к обрыву, где я чуть не убил себя просто чтобы доказать свою искренность, а он хмурился из-за отсутствия у меня инстинкта самосохранения.

Вон обожает хмуриться, будь то из-за моих драк, после которых я весь покрыт синяками, из-за моей любви мять его красиво застеленные простыни, или из-за того, что я выплескиваю воду из бассейна.

Но таков его язык любви – наряду с покачиванием головой и хмурым взглядом.

Не уверен, что он меня любит, но ему определенно не все равно.

Он даже пытался помогать мне с учебой, подготавливая к некоторым тестам, а я терпел все это скучное дерьмо только потому, что так мог сидеть между его ног, прижавшись спиной к его груди, пока его руки обнимали меня, и он объяснял мне что-то этим своим умным голосом. Ему пришлось пойти на компромисс и сесть именно в эту позу, иначе я отказывался что-либо делать.

И скажем так, в итоге он либо нагибал меня над столом и трахал до потери сознания, либо я трахал его поверх его драгоценных книг.

Но я все-таки сдал тесты, и Вон был невероятно горд и счастлив, и как следует наградил меня за это – вылизывал меня часами и позволил мне трахать его всю ночь напролет во всех позах, какие я только смог придумать.

С этого момента я буду сдавать каждый чертов тест только ради такой награды, большое спасибо.

Меня разрушает не только жар его тела, прижатого к моему, – но и все остальное. Когда я дурачусь в бассейне, а он смеется. Или когда мы подтягиваемся в спортзале, и я подстраиваюсь под его темп, чтобы урвать поцелуй на верхнем подтягивании – когда я сделал это впервые, он настолько растерялся, что упал на пол, поэтому я трахнул его прямо на матах.

Неважно, где – когда ситком крутится на экране телевизора, или в саду под нами трава – я всегда готов взять его на любой поверхности.

Да и Вон не возражает, когда я наваливаюсь на него, будь то после секса или даже во время просмотра телевизора. В прошлые выходные я развалился на кресле напротив него, пока он лежал на диване, и он нахмурился, а затем похлопал себя по груди со словами «Иди сюда».

Ну и я, конечно же, бросился прямо на него, на что он сперва застонал от боли, а потом издал удовлетворенное мычание. Бедный диван страдал от двух взрослых, высоких и накаченных мужиков, пока по телевизору на заднем плане шло какое-то кулинарное шоу – не надо так на меня смотреть, это Вон по какой-то причине любит это дерьмо. Говорит, что его успокаивает наблюдать за методичным процессом готовки.

Так как я тогда был полуголым, – только в боксерах, потому что он против, чтобы я постоянно ходил голым, – он гладил меня по спине.

— Что означают твои татуировки? — тихо спросил он.

Поскольку моя голова лежала у него на груди, я не мог видеть его лица, но чувствовал, как его длинные пальцы вычерчивают круги на моем плече и грудной клетке, вызывая дрожь вдоль позвоночника.

— А ты расскажешь мне, что означают цифры на внутренней стороне твоего бедра? — спросил я в ответ.

Он не сказал «нет», но промолчал, а его пальцы на моей спине замерли.

— Когда ты будешь готов открыться мне, я сделаю то же самое, — сказал я, едва скрывая разочарование, на что он просто продолжил молчать.

Я правда терпеть не могу, когда он упрямо возводит эту стену между нами. Да, я знаю, что в его голове мы вроде секс-приятелей, но для меня это уже не так.

А, может, никогда и не было.

Вон – единственный человек, которому я нравлюсь, когда остаюсь самим собой. Он понимает меня.

Полностью.

Иногда мне даже не нужно ничего говорить, а он уже понимает, чего я хочу. Я знаю, что в основном меня легко прочесть, но никто никогда не пытался заботиться обо мне. Черт возьми, даже мой отец меня ненавидит, так с чего бы обычному секс-партнеру об этом беспокоиться?

Да, я тоже не искал активно отношений, но и те, кто меня окружал, всегда использовали меня только ради секса или социального статуса.

Учитывая, что мой отец только терпит меня и использует для своего наследия, тот факт, что люди используют меня по какой бы то ни было причине, оставляет неприятное послевкусие.

Вон, однако, кажется, искренне заботится обо мне. Он постоянно покупает мне всякое дерьмо, когда приезжает сюда. Недавно купил мне несколько пар кожаных штанов, чтобы я не ездил в джинсах, мотоботинки и новый модный шлем, – он сказал, что серьезно погрузился в изучение этой темы.

Он постоянно набивает дом и мои карманы мазями на случай, если я заработаю новые синяки или ссадины. Еще и кремами для шрамов на разных стадиях заживания – я даже не знал, что такое дерьмо существует.

Однажды я пожаловался ему на шум двигателя. И на следующих выходных он привез мне специально предназначенные для езды беруши, изготовленные по индивидуальному слепку.

Потом он сказал, что я слишком небрежен в уходе за собой, когда однажды я порезался бритвой, так что он купил мне новый бритвенный набор премиум качества. А когда начал учить меня им пользоваться, сидел у меня на коленях – и да, где-то в середине всего этого процесса я заставил его пересесть на мой член.

А когда я растянул запястье, он положил медицинский фиксатор в бардачок моего мотоцикла.

Именно эти мелочи наводят меня за мысли, что он обращает внимание на любую деталь, которая меня касается. До такой степени, что я уже начал думать, а не следит ли за мной кто-то по его указке.

Но пару недель назад, когда я спросил его, переедет ли он сюда в следующем семестре, он просто ответил: «Сейчас не время об этом говорить».

И когда же оно настанет?

Сегодня вечером. Я заставлю его сказать, что он переедет. Хотя меня и устраивают тайные отношения, я больше не могу выносить эти свидания по выходным.

Даже Сай заметил, что по воскресеньям вечером я становлюсь более раздражительным. И да, Сай знает о том, куда я исчезаю каждые выходные. Однако он перестал донимать меня вопросами, потому что в последнее время чем-то занят, и это во многом связано с «призраком» из его прошлого, которого он повсюду искал.

И если я прав, то этот призрак – занудно выглядящий мужчина лет тридцати с небольшим, за которым Сай следил в местной библиотеке, а я его застукал. Когда спросил его об этом, Сай только маниакально улыбнулся, что для этого парня явно плохая новость, но отличная для меня, потому что так Сай больше ко мне не лезет. А еще он, похоже, потерял надежду, что я откажусь от Вона. Будь мне далеко за девяносто и стой я на пороге у двери Сатаны, и все равно не перестану его добиваться.

Несмотря на все, что было в моем прошлом, Вон – единственный человек, с которым мне нравится быть самим собой. Он принимает меня таким, какой я есть, и каким-то образом мне даже удается его смешить. Вечный ворчун, который когда-то смотрел на меня со злостью ради забавы, теперь улыбается и смеется больше, чем кто-либо другой в моем окружении.

И это моя заслуга, – вот все, о чем я могу думать, когда он взрывается смехом из-за какой-нибудь случайной вещи, которую я говорю или делаю.

Мне нравится думать, что в моем присутствии он тоже остается самим собой. Разница лишь в том, что он всегда будет более настороженным.

Подойдя к входной двери дома, я напеваю себе под нос, снимая шлем. Дневной ветерок играет в моих волосах, пока я проверяю телефон, так как примерно в это время он должен написать, что вылетает.

Я ухмыляюсь, когда вижу сообщение, но эта улыбка быстро испаряется, когда я читаю его содержание.

MISHKA

Я не смогу приехать в эти выходные. Должен присутствовать на открытии частной художественной галереи с родителями. Прости, что так поздно предупреждаю.

Я

Ты сейчас серьезно? Ты и так приезжаешь только по выходным, а теперь и вовсе приехать не сможешь?

Я приезжаю КАЖДЫЕ выходные, Юлиан. Подождать еще неделю тебя не убьет. Кроме того, все эти поездки ужасно меня утомляют.

И что? Теперь будем видеться раз в месяц?

Я этого не говорил. Просто сказал, что очень много летаю.

В этом не было бы необходимости, если бы ты просто перевелся на остров. Но хер ты это сделаешь, потому что продолжаешь строить, блять, стену между нами.

Только на эти выходные, хорошо?

Не хорошо. Приезжай, или я сделаю то, что тебе не понравится. Например, позвоню некоторым своим знакомых, у которых точно будет на меня время.

Еще одна подобная угроза, и я закончу все, что есть между нами. Мы друг друга поняли? Не веди себя как ребенок.

Юлиан… не зли меня. Ответь.

Если ты думаешь, что я спущу тебе с рук любую херню, которая взбредет тебе в голову только потому, что ты мне нравишься и я тебя хочу, то спешу тебя разочаровать – я тебе не игрушка. Меня нельзя выбросить, когда тебе захочется.

Когда, блять, я говорил, что ты игрушка? Ты нарочно нарываешься на ссору?

Юлиан… не закрывайся от меня так. Это всего лишь одни выходные. Обещаю. Я заглажу свою вину, хорошо, малыш?

Дело не просто в выходных.

И никогда в них не было.

Поскольку Вон так и не приехал, на самолет сел уже я. На частный самолет – а если точнее, на самолет Сая – и вот так я оказался в Нью-Йорке.

А именно на открытии галереи, о котором говорил Вон.

Слушайте, не знаю, как вообще Сай нарыл информации об этом мероприятии и даже достал мне на него приглашение, но он мой лучший друг до мозга костей и просто гений, так что остальное уже мелочи.

Именно так он достал мне приглашение на открытие того ресторана, где я снова увидел Вона. У Сая просто дохрена талантов. И хакеров. Почти уверен, что он иногда тоже балуется этими штуками. Как он любит говорить: «Информация – это сила».

Так что, да, я приехал на открытие.

Не уверен, кто, черт возьми, решил, что холсты со случайной блевотиной из красок заслуживают поклонения, но вот он я, с бокалом в руке, окруженный молча кивающими людьми, притворяющимися, что в этом дерьме есть смысл.

В галерее пахнет старыми деньгами и синтетическими розами. Стены настолько белые, что способны отбелить вашу душу, а освещение настолько драматичное, что напоминает одну из камер пыток моего отца. Красный холст, забрызганный чем-то похожим на грязь, вызывает медленное одобрительное мычание у какого-то седовласого мужчины рядом со мной.

Мой взгляд скользит по толпе, и тут я вижу его. И хотя это не мой мир и никогда им не будет, это определенно его мир.

Вон.

Он стоит перед огромной картиной, которую я даже не заметил, словно сам кислород стекается к нему. Одна рука в кармане, челюсть сжата в тихом презрении, смокинг безупречно сидит на его фигуре. Волосы аккуратно уложены, взгляд прикован к холсту с той же острой сосредоточенностью, с которой он смотрит на людей, решая, где их место на его шахматной доске.

На картине изображены две безликие фигуры на абсолютно белом фоне – одна сгорбленная, истекающая кровью, другая тянется к ней, но так и не касается. Холодные тени. Жестокие красные тона.

Я игнорирую все, что говорит мужчина рядом со мной, направляясь к причине, по которой совершил эту импульсивную поездку. Вон не слышит меня за тихим гулом классической музыки и вежливым смехом.

Мои ноздри раздуваются от его запаха, когда я встаю рядом с ним и смотрю прямо перед собой.

— И ради этого ты меня бросил? Ради дерьмовых бессмысленных картин?

Его голова резко поворачивается в мою сторону, глаза расширяются, но желваки на скулах играют, пока он осматривает наше окружение, а затем говорит свистящим шепотом:

— Какого черта ты здесь делаешь, Юлиан?

— Хотел увидеть мероприятие, которое настолько важно, что помешало тебе приехать домой, и позволь сказать – я не впечатлен.

— То место – не мой дом, — говорит он низким тоном, затем смотрит на картину. — Мой дом здесь.

С таким же успехом он мог выстрелить мне в грудь.

Нет, серьезно, в моем сердце столько боли, что больно даже дышать.

— Тебе лучше уйти, — он говорит холодно, без эмоций. Он ни капли не похож на того улыбчивого, теплого Вона, который лениво ухмыляется, увидев меня на острове.

Как будто ему пересадили личность.

К черту этого мудака.

Как он смеет так со мной обращаться?

— Вонни?

Вон напрягается от осторожного женского голоса, и когда мы оборачиваемся, то сталкиваемся с его родителями, которые оба смотрят на меня так, будто я угроза в человеческом обличии.

Его отец только что потянулся к поясу?

Чтоб меня. Это последнее, что мне было нужно.

Я ухмыляюсь.

— Здравствуйте, я Юлиан.

— Я прекрасно знаю, кто ты такой, Димитриев, — говорит Кирилл, его рука все еще на поясе. — Но чего я не знаю, так это причины твоего присутствия в моем городе, рядом с моим сыном. Если твоему отцу есть что сказать, он может поговорить со мной лично.

— Нет, нет, мой отец здесь не при чем. Просто проезжал рядом и решил поздороваться с Воном, — мой голос хладнокровный, я пытаюсь держаться расслаблено, что резко контрастирует с напряженной челюстью Вона и его побледневшим лицом.

Кажется, в его мозгу произошло короткое замыкание с тех пор, как появились его родители. Наверное, он паникует из-за перспективы того, что они узнают, что ему правда нравятся члены – а если точнее, мой член.

Кирилл хмурится в точности так же, как Вон на регулярной основе, а Александра внимательно наблюдает за мной, спрашивая:

— Откуда ты знаешь Вона…?

— Тот проклятый летний лагерь четыре года назад, помните? — я смеюсь, но они моего веселья не разделяют. — Мы снова встретились на острове, когда он приехал навестить Джереми и остальных своих друзей.

— Понятно, — говорит она.

— Это правда, Вон? — спрашивает Кирилл, и только после того, как его сын резко кивает, он убирает руку с пояса.

Думаю, сегодня вечером меня не убьют – пока что.

Честно говоря, с ними я бы и так рисковать не стал. Мало того, что я в курсе, что они оба бывшие спецназовцы – так как Вон постоянно поет им дифирамбы, – так они еще и выглядят настороженными.

Не удивлюсь, если бы Кирилл решил всадить мне пулю в голову просто ради забавы.

— Почему ты не сказал нам, что снова начал общаться с Юлианом, Вонни? — спрашивает Александра, внимательно наблюдая за сыном.

— Потому что это не важно, — уверенно заявляет он, хладнокровно проворачивая нож в моей груди.

Улыбка, которую я из себя выдавливаю, трескается по краям.

Не важно.

Он сказал, что я не важен.

Последние несколько месяцев, которые я считал лучшими в своей жизни, были просто не важны.

Жар расцветает в моей груди, словно какое-то огненное существо уселось прямо на моем сердце. Мне нужно уходить, пока я не выбил Вону все зубы прямо на глазах у его родителей.

— Прошу меня извинить, — бормочу я, затем протискиваюсь сквозь толпу, собравшуюся вокруг картины, и направляюсь прямиком к выходу.

К черту это все. Мне вообще не следовало сюда приезжать.

Боль от того, что я не увижу его в эти выходные, меркнет по сравнению с болью после его холодного отношения.

Я бегу к парковке, достаю сигарету и прикуриваю. Дым поднимается в воздух, образуя облако в ночи, но не изгоняет ту боль, что затаилась у меня в груди.

Блять.

Парковка освещена тусклыми фонарями, которые выхватывают выстроенные в ряд машины. Как только я добираюсь до мотоцикла, который взял напрокат, то со всей силы пинаю его ногой. Моя лодыжка сейчас взорвется от боли, но я снова его пинаю, и снова.

— Юлиан, успокойся.

Моя грудь сжимается от звука голоса Вона, и я откидываю волосы одной рукой, а другой затягиваюсь сигаретой.

— Успокоиться? — я разворачиваюсь и смотрю на него. Он окутан резким светом фонарей, его черты лица насторожены.

Я выдыхаю облако дыма ему в лицо, но он даже не вздрагивает.

— Отлично, я спокоен. И что, теперь я вдруг стал тебе важен?

— Ты знаешь, что я не это имел в виду, — виновато говорит он. — Я сказал это только потому, что там были мои родители.

— Не знаю! — мой голос повышается, и он вздрагивает. — Я не знаю, о чем ты и половину времени, блять, думаешь, Вон. Ты отказываешься переезжать на остров, ты отказываешься впускать меня, и я не понимаю, какие между нами отношения. На одном дыхании ты заставляешь меня чувствовать себя самым важным человеком, а на следующем ведешь себя как незнакомец на своей же территории. У меня от этого, блять, голова уже кругом идет.

— Юлиан…

Я хватаю его за горло и разворачиваю, прижимая к мотоциклу.

— Скажи, что любишь меня.

— Ч-что?

— Скажи, что у тебя есть ко мне чувства. Скажи, что ты хоть что-то ко мне чувствуешь. Просто, блять, скажи хоть что-нибудь.

Его глаза расширяются, на скуле дергается мускул.

— Что это вдруг с тобой?

Я рычу, вжимая его в мотоцикл, его локти подгибаются под давлением. Мои губы впиваются в его, дико и всепоглощающе, зубы кусаются, языки сталкиваются в яростной войне. Он отталкивает меня, но моя рука на его горле сжимается, удерживая на месте, вырывая из него еще один стон, пока я углубляю поцелуй. Каждая унция ярости, каждый шрам от боли, каждый осколок обиды детонируют между нашими ртами в первобытном, неудержимом хаосе.

Он бормочет что-то мне в рот, но я его не слышу, слишком потерявшись в собственной голове, кусая, высасывая, и наказывая его за то, что я не нравлюсь ему так же сильно, как и он мне.

Так было с самого начала, – с того самого момента, как я улыбнулся ему при нашей первой встрече, а он злобно на меня посмотрел.

С тех пор между нами образовалась шаткая, но связь. Он всегда где-то высоко, в то время как я внизу принимаю на себя все удары.

— Я сказал, хватит! — он отталкивает меня рукой в грудь, тяжело дыша, его губы красные и искусанные.

Мои собственные вдохи наполняют воздух, пока я покачиваюсь перед ним.

Он выпрямляется, поправляя галстук-бабочку и пиджак дергаными движениями.

— Что ты, блять, по-твоему, делаешь, Юлиан? Мы на людях.

— Точно. Люди, — я смеюсь, и он хмурится.

Вон выхватывает сигарету из моей руки и раздавливает ее своим блестящим ботинком. Пока я смотрю, как мерцает и гаснет окурок, внутри возникает чувство, будто ботинком он только что раздавил мое сердце.

— Кто я для тебя? — спрашиваю я низким рокотом, все еще глядя на его ботинки.

— Что ты хочешь от меня услышать, чтобы ты перестал нести всю эту чушь?

Я скольжу взглядом к его холодным глазам.

— Просто приятель для секса? Даже не достоин твоих чувств, как Даника?

— Вы с Даникой – совершенно разные.

— Я и сам это прекрасно знаю. Она была твоей девушкой. А я – никто.

— Ты не никто, Юлиан.

— Тогда кто я, блять? — я повышаю на него голос.

— Это второй и последний раз, когда ты на меня кричишь, мы друг друга поняли? — он становится прямо передо мной, тыча пальцем мне в грудь. — Ты не единственный, кто умеет кричать. Знай свое гребаное место.

— И где же оно, Вон? — спрашиваю я. — Мое место.

— Что, черт возьми, ты хочешь от меня услышать, я не понимаю?

— Что-нибудь. Да что угодно.

— Ну, вот тебе что-нибудь, — он выпрямляется, его голос окутан холодным контролем. — Мы не можем быть в отношениях, потому что наши обстоятельства этого не позволяют. Мы оба знали, что эта договоренность была временной и не продлится долго, поэтому я не понимаю, почему ты сейчас так себя ведешь.

— Временной. Не продлится долго, — повторяю я, издавая смешок без капли юмора. — Так ты думал с самого начала? Твоя красивая головка обрекла нас на конец еще до того, как между нами хоть что-нибудь по-настоящему началось?

— Да, потому что между нами ничего не может быть! — теперь кричать начал он. Дергает и ослабляет галстук-бабочку, прежде чем выдохнуть. — У нас есть обязанности перед нашими семьями. Мы не можем быть вместе в долгосрочной перспективе, Юлиан. И ты это знаешь.

— Если мы не можем быть вместе в долгосрочной перспективе, не лучше ли перестать тратить время друг друга?

— Я не это имел в виду, — его глаза вспыхивают, затем голос смягчается. — И это не то, чего я хочу.

— Что ж, хреново. Не всегда получаешь то, что хочешь, — я хватаю шлем, натягиваю его, запрыгивая на мотоцикл и заводя двигатель.

Руки Вона смыкаются на руле, преграждая мне путь.

— Что ты хочешь этим, блять, сказать?

— Что я получу либо всего тебя, либо уйду. Меня достали полумеры.

Его губы приоткрываются, чтобы что-то сказать, но затем он снова сжимает их и отходит с дороги, как трус, коим он и является.

Да пошел он к черту.

Я выезжаю с парковки на скорости, чувствуя, что готов выпрыгнуть из собственной кожи. Я еду несколько часов, чувствуя ветер, затем ввязываюсь в драку с кучкой идиотов на заправке. Теперь я ненавижу эти места. Он испортил их для меня.

Я все еду и еду, пока мне не начинает казаться, что моя голова сейчас взорвется. Я возвращаюсь в отель только на рассвете, полностью истощенный. Нужно возвращаться обратно, чтобы Сай наконец-то мог сказать: «Я же говорил».

Я знал, что он окажется прав – Сай всегда прав – но все равно позволил своим глупым ожиданиям взять верх.

Когда я вхожу в комнату, я чувствую чье-то движение. Сначала думаю, что это Вон, но затем слышу еще одни шаги и достаю пистолет.

Но слишком поздно.

Кто-то ударяет меня по голове, и когда я падаю, голос с сильным акцентом говорит:

— Твой отец хочет тебя видеть, Юлиан.