Охотясь на злодея

Глава 21

Вон

Это самый худший момент для нападения.

И худшее место.

Кто вообще осмелился бы перейти дорогу Братве на такой встрече?

Понятия не имею, и у меня нет времени сейчас это выяснять.

Достав пистолет, я бегу за Юлианом и хлопаю его по плечу.

— Я тебя прикрою.

Его взгляд возвращается ко мне, он останавливается, мышцы перекатываются под пиджаком, он тяжело дышит, затем выдавливает ухмылку.

— Не нужно. Я должен найти Алю. Тебе стоит пойти к родителям.

— С ними все будет в порядке. Они оба снайперы, бывшие спецназовцы и стреляют куда лучше меня, так что я им не к чему. — а вот тебе – как раз.

Я останавливаю себя прежде, чем успеваю произнести это вслух.

Неважно, нужен я родителям или нет.

Часть нашего протокола на случай чрезвычайных ситуаций – собраться у пятого запасного выхода, куда мне и следовало бы направиться.

Но я не могу просто бросить Юлиана.

Только не сейчас.

У него было такое испуганное выражение лица, когда вокруг нас впервые эхом разнеслись выстрелы. Я точно знаю, что он не боится нападений. Я видел, как он был отстранен до безрассудства, когда истекал кровью на той горе, расстреливая людей направо и налево.

Но сейчас, когда дело касается его сестры, его самообладание дало трещину.

Юлиан замедляет шаг и смотрит на меня, зажав нижнюю губу между большим и указательным пальцами, вероятно, раздумывая о том, как лучше всего заставить меня уйти.

Он прикусывает губу.

— Тебе все равно лучше уйти.

— Не тебе указывать, что мне делать, — я задеваю его плечом, проходя мимо. — Прикрой меня.

— Mishka… — он идет рядом со мной. — У тебя наверняка есть какой-то протокол на случай чрезвычайных ситуаций. Если ты сейчас не уйдешь, твои родители будут волноваться.

Я поджимаю губы, но не реагирую на его слова.

— Иди за мной. Я запомнил планировку. Гримерка музыкантов должна быть в восточном крыле. Чтобы туда попасть, нам нужно пройти через зал для мероприятий.

Он издает долгий вздох.

— Ты такой чертовски упрямый.

— Кто бы говорил, — я одариваю его улыбкой.

Его губы приоткрываются, затем он прочищает горло и отворачивается так, чтобы смотреть в другую сторону, направив пистолет на любую угрозу, которая может появиться позади нас.

Когда мы достигаем главного зала, резкие хлопки усиливаются, приглушенные тяжелыми бархатными портьерами и звуками хаоса.

Они становятся все громче и громче, эхом отражаясь от высокого потолка, вызывая шум в толпе – вздохи, скрежет стульев, звон разбивающихся о мрамор бокалов с шампанским.

Это настоящий хаос.

Отрепетированная элегантность, которая совсем недавно охватывала данное место, распалась на нечто первобытное. Крики пронзают оркестровую тишину, и тела приходят в движение, разбегаясь во всех направлениях.

Мои инстинкты срабатывают раньше разума – глаза окидывают пространство, отслеживая выходы, оценивая позиции стрелков по звуку, движению и направлению разлетающегося стекла.

Сильная рука обхватывает мое плечо, и Юлиан тянет меня за собой за возвышающуюся мраморную скульптуру.

Я смотрю на его руку на своем плече, чувствуя ее тяжесть и переполняясь его запахом. Он пронзает меня насквозь – его аромат, его прикосновения, то, как он ведет себя так фамильярно, хотя еще недавно злился на меня.

Очередная пуля со свистом пролетает мимо, откалывая кусок колонны в нескольких сантиметрах справа от нас. Он приседает рядом со мной, его дыхание учащенное, но взгляд острый, костюм мятый и влажный от пота. Край его рукава потемнел…

Я хватаю его за руку, – в месте, где на пиджаке виднеется разрез, и появляется красное пятно.

— Ты ранен.

Он бросает взгляд вниз, пожимает плечами и одаривает меня той самой сводящей с ума ухмылкой.

— Обычная царапина. Ты в порядке?

Я киваю, но напряжение в плечах усиливается, а челюсти сжимаются.

Мою грудь так сдавило, что я, блять, не понимаю, что со мной не так.

Но опять же, у меня нет времени об этом думать.

Мы двигаемся вместе, плечом к плечу, пригибаясь и петляя сквозь разрушенное спокойствие бального зала. Это похоже на включение мышечной памяти – он контролирует одну сторону, я другую, наши движения слишком слажены. Иначе чем инстинкт это не назовешь

Почти так же, как если бы мы снова оказались на той горе, прикрывая друг друга.

Юлиан толкает меня за другую статую как раз в тот момент, когда воздух насыщается новой чередой выстрелов. Сыплется штукатурка, и я чувствую вкус пыли и оружейного металла у основания языка.

Статуя принимает на себя удар, который должен был достаться мне. Мое дыхание прерывается, грудь сжимается, но не от страха, а от тошнотворного осознания того, что он просто… слишком сконцентрирован на мне, – даже больше, чем на самом себе.

И мне это не нравится.

— Следи за собой, Юлиан, — твердо бормочу я.

Он лишь смеется, звук получается тихим, запыхавшимся и немного хриплым.

— Это твое «спасибо»? В таком случае, пожалуйста.

Я качаю головой, пока мы отделяемся от толпы и проскальзываем в боковой коридор, предназначенный для персонала. Свет тусклый, тени ползут по расщепленной мебели и зияющим дырам в стенах.

Плечи Юлиана напрягаются, мы оба понимаем, что насилие дошло и до сюда.

Я прикрываю его спину, пока мы бежим к гримерке музыкантов. Когда мы входим, на нас мгновенно обрушивается тишина. Ни разбитого дерева, ни дыр в стенах – комната нетронута, пощажена хаосом, просачивающимся сквозь здание.

Но легче от этого не становится. Никто из нас не смеет вздохнуть.

Что-то явно не так.

Юлиан замирает, его рука на пистолете дергается.

Я прослеживаю за его взглядом и останавливаюсь на брошенной инвалидной коляске, лежащей на боку, одно колесо которой все еще крутится.

Шаль Алины, которая была накинута ей на плечи, лежит на полу рядом с коляской, но от нее самой нет и следа.

— Аля, — выдыхает он ее имя, затем кричит: — Алина!

Ответа нет.

Он бросается на балкон, и, ничего там не найдя, возвращается внутрь, его лицо до ужаса бледное.

— Мне нужно… — его рука дрожит на пистолете, ярость и ужас едва сдерживаются в напряженных мышцах, когда он смотрит на меня дрожащими губами. — Мне нужно найти ее.

— Найдем, — говорю я ровным голосом, пытаясь успокоить его.

— Ты не понимаешь, она… она стала инвалидом из-за меня. Я не могу… Не могу…

— Эй, — я хватаю его за плечо, слегка сжимая и впиваясь в него взглядом. — Мы найдем ее. Поверь мне.

Он резко кивает, снова срываясь с места, его ярость едва сдерживается. Я следую за ним, концентрируя внимание на окружении, прикрывая его спину.

Никогда не думал, что наступит день, когда мы с Юлианом снова окажемся в опасной ситуации, и я буду прикрывать его, но вот мы здесь.

Какова ирония.

Неважно, как долго я был разлучен с Юлианом – один инцидент, и я полностью возвращаюсь к тому образу мышления, что был четыре года назад.

Коридоры особняка кажутся теперь бесконечными – слишком широкими, слишком позолоченными, слишком похожими на лабиринт.

Несмотря на то, что я сказал Юлиану, что мы найдем Алину, моя самая благоприятная теория заключается в том, что охранник отвел ее в безопасное место. По крайней мере, я надеюсь, что это так, и ее не похитили, потому что если она не успела спрятаться, ее явно забрали.

Надеюсь, по доброй воле, так как в комнате не было никаких следов ее сопротивления.

Мы поворачиваем за угол и останавливаемся.

В дальнем конце коридора к нам идет мужчина, укачивая Алину на руках. Он высокий, с резкими чертами лица, темными вьющимися волосами и спокойной неподвижностью человека, привыкшего к насилию. Его костюм безупречен, выражение лица нечитаемо.

Клянусь, я точно его где-то видел, но где?

— Она была заперта на балконе, — тихо говорит он. — Без сознания, но жива.

Когда Юлиан бросается к ним, мужчина отдает ее без колебаний. Юлиан делает шаг навстречу и забирает ее, его руки лишь слегка дрожат, когда он защитным жестом прижимает ее к груди. Мужчина один раз кивает, больше ничего не говорит, затем исчезает в боковом проходе, как дым.

Юлиана, кажется, совершенно не заботит личность этого человека, пока он гладит свою сестру по волосам.

— Я здесь, Аленушка. Ты в безопасности, я защищу тебя.

Я никогда не видел Юлиана таким убитым горем. Словно его мир рухнул бы, случись с ней что-нибудь.

Наверное, они очень близки – это определенно чувствовалось, когда они ранее вместе приехали. Кроме того, он сказал, что она стала инвалидом из-за него. Я вижу, как чувство вины давит на его обычно гордые плечи.

Впервые я не замечаю безрассудного, импульсивного, движимого насилием Юлиана, который, кажется, поставил себе цель умереть молодым. А лишь заботливого брата, который с радостью отдал бы свою жизнь, только бы его сестра была в безопасности.

Подойдя ближе, я снимаю пиджак и накрываю им ее тело, затем мягко прижимаю два пальца к ее запястью. Ее пульс слабый, но ровный.

— Она будет в порядке, — шепчу я, отпуская ее.

Моя рука задевает холодные пальцы Юлиана, и наши глаза встречаются.

Невысказанные слова просачиваются между нами – что-то первобытное и дрожащее; что прорезает годы молчания и отрицания.

На мгновение я забываю, где мы находимся, и у меня возникает желание переплести свои пальцы с его, дать ему какое-то утешение, даже если оно будет просто безмолвным.

Я никогда не умел поддерживать и утешать, но хочу что-то для него сделать.

Что угодно.

Я искренне ненавижу то, что такой эмоционально скованные сейчас, и хотел бы иметь хоть каплю спонтанности Юлиана.

Не находя слов, я продолжаю стоять, окидывая его взглядом. Я все еще вижу синяки на его животе и груди, и уверен, что они также покрывают всю его спину.

Одна только мысль о том, чтобы отправить его и Алину обратно к их монстру-отцу, заставляет мою кровь закипать.

Мой телефон вибрирует, убивая момент.

Мама.

Блять, они, наверное, волнуются.

Я выпрямляюсь, сомневаясь на мгновение.

— Мне нужно…

— Иди, я понимаю, — он не смотрит на меня, прижимая Алину ближе к себе, но я чувствую его молчание, как привязь, которую не могу разорвать.

Я хочу что-то сказать, но я, видимо, так ужасно умею подбирать подходящие слова, что просто киваю и отворачиваюсь.

Унося с собой его нечитаемое выражение лица.

Последствия нападения слились в одно размытое пятно.

Прошло пару дней, а ответа на вопрос, кто за этим стоял, до сих пор нет. Все указывает на другие вражеские фракции, не русские, поскольку не могут они быть настолько глупы, чтобы нападать на своих.

Каждая Братва понесла свои потери, но ни одна не была столь тяжелой, как у Бостона – они потеряли двух своих лидеров. Нападение было жестоким, крупным, и как хозяева вечера, Бостон принял на себя основной удар. На них посыпались обвинения, лишь углубляя их раны.

Мой отец и остальные на нашей стороне просто следят за развитием событий. В основном мы выбрались из этого невредимыми, хотя и потеряли двух наших охранников.

Скажем так, мама и папа до ужаса волновались, разыскивая меня. Я не мог прямо признаться, что был с Юлианом вместо того, чтобы направиться к месту встречи, поэтому сказал им, что оказался в ловушке. Этого было достаточно, чтобы отвести их подозрения.

Они слишком заняты, пытаясь выяснить, кто стоит за нападением. Дядя Кайл говорит, что это Чикагское ответвление, но это крайне маловероятно.

Глава Бостона – возможно, единственный друг Ярослава в Братве, так что у него нет причин портить его мероприятие.

Я сижу на балконе своей комнаты, глядя на свою переписку с Юлианом, а точнее, на непрочитанное сообщение, которое отправил ему перед мероприятием. Мой взгляд скользит к горизонту, впитывая оранжевое свечение, истекающее за деревьями.

Я застрял в родительском доме с момента инцидента, потому что всякий раз, когда кто-то из нас оказывается под угрозой, они усиливают безопасность до такой степени, что это кажется тюрьмой.

Мой взгляд снова блуждает к телефону. Еще два дня назад я думал над тем, чтобы написать Юлиану, – сразу после нападения, но не был уверен, что у него будет на меня время.

Теперь я накручиваю себя, потому что начал думать, что он просто не хочет со мной разговаривать.

Было гораздо проще, когда он одержимо писал мне, а я маниакально его игнорировал.

К черту.

Мои руки двигаются сами по себе, когда я печатаю ему сообщение.

Я

Как там Алина?

Ю

Ей гораздо лучше. Снова играет на пианино и достает меня. Думаю, это хороший знак.

Ты с ней разговаривал? Она рассказывала что-нибудь о том, что произошло?

Она сказала, что услышала выстрелы и попыталась спрятаться, но кто-то ударил ее по голове, и следующее, что она помнит, – это как увидела мое лицо, когда очнулась.

По крайней мере, она в безопасности. Это все, что имеет значение.

Да. Я рад, что нашел ее до того, как что-либо случилось. А она только и жалуется, что ей не дали выступить. Та еще королева драмы.

Похоже, у вас это семейное.

Но хочу довести до твоего сведения, что я ей и в подметки не гожусь.

Крайне маловероятно.

Пф-ф-ф. Твоя предвзятость очевидна, Mishka. Кстати, я возвращаюсь на остров на следующей неделе. Ну знаешь, на случай если ты уже соскучился по мне.

Я не скучаю по тебе.

Врешь и не краснеешь. Но на всякий случай, если ты ВСЕ-ТАКИ соскучился, не хочешь составить мне компанию?

Я вроде как под неофициальным домашним арестом на данный момент. Мама и папа иногда могут слишком меня опекать.

Они просто беспокоятся о тебе после того, как ты пытался играть в супергероя.

Эта роль больше тебе подходит, учитывая, что тебя ранили. Кстати, как ты?

Умираю. Хочешь приехать и поиграть в медсестричку?

И ты еще говоришь, что король драмы из тебя никакущий?

Только иногда и немного.

Ты ничего не делаешь «немного».

Виноват по всем статьям. И рад, что ты заметил, что я не люблю мелочиться, малыш. Как и ты, кстати. К слову об этом, когда ты наконец позволишь мне тебя трахнуть?

Черта с два. Это я тебя трахну.

Я предпочитаю роль актива, так что это будет жесткая борьба за главенство.

Откуда ты знаешь?

Знаю что?

Нравится тебе трахать или чтобы трахали тебя. Пробовал и то, и другое?

Не-а. Говорил же, я всегда только трахал. Не очень меня привлекает концепция, что кто-то другой возьмет на себя инициативу, но готов попробовать с тобой, если ты будешь говорить со мной ОЧЕНЬ грязно и называть малышом или, еще лучше, дашь мне русское прозвище. А лучше сделай и то, и другое. А еще ты должен победить меня в бою – если я смогу тебя победить, то снизу будешь ты. И не смей сбегать после секса, или я выслежу тебя.

Слишком много правил.

Я еще не закончил.

Нет?

Нет. Я подготовлю целый список.

Список?

Ага. И даже его будет недостаточно. Ты должен быть польщен, что я даже допустил такую возможность, Mishka. Я приберегаю особое отношение только для тебя.

Мои губы дергаются, но затем я щурюсь, смотря на телефон.

А что, если другим он говорит в точности те же слова?

Юлиан – неисправимый бабник, но я искореню эту его дурную привычку.

Я хотел уже отправить ему сообщение с угрозой, когда мама выходит на балкон, неся поднос с двумя чашками кофе.

— Я сама его приготовила, — она улыбается, ставя поднос на стол и садясь напротив меня.

Ее светлые волосы, касающиеся плеч, развеваются на ветру. Она выглядит поразительно в черных брюках и синей рубашке, хотя морщинки, прорезавшиеся на ее лице с пары дней назад, не исчезли.

Мама всегда была моей главной фанаткой – кто побуждал меня следовать за своими мечтами, даже намекала, что мне не обязательно оставаться частью этого мира, если я того не хочу. Однажды она сказала мне, что я могу поехать жить к своим дядям в Россию, унаследовать ее половину империи Ивановых и построить жизнь, защищенную от постоянного внимания и ненужного насилия.

И хотя я ценю ее заботу, для меня нет другого выхода. Я бы никогда не оставил ее и папу на произвол судьбы, как какой-то неблагодарный ублюдок.

Я сую телефон в карман.

— Не нужно было тебе так утруждаться.

— Мне несложно. К тому же, не нужно прятать от меня свой телефон.

— Там ничего такого.

— Не помню, чтобы ты так улыбался, просто переписываясь с кем-то… ну, уже целую вечность, так что, думаю, это все-таки чуточку, да важно.

Я… улыбался? Блять, я даже сам этого не заметил.

Прочистив горло, я делаю глоток кофе и смотрю с балкона вдаль.

— Это правда ничего не значит, мам.

— Что ж, если это перерастет во что-то большее, я бы хотела познакомиться с девушкой, которая заставляет моего сына так улыбаться.

Мои пальцы сжимаются вокруг чашки, когда я неопределенно киваю.

— Кстати, удалось узнать что-то еще о нападении?

— Ничего, — она берет свою чашку, на ее лбу появляется складка.

— Неужели ты думаешь, что за этим стоит Димитриев, как говорит дядя Кайл?

— Нет, но у него явно были свои планы на тот вечер.

— Откуда ты знаешь?

— Он сам сказал это твоему отцу, Маркову и главе Братвы Сиэтла. Если кто-то из них предложит ему союз через брак, он предложит им доли в престижной медицинской империи, в которую инвестировал.

Мое сердце бешено колотится, и я ставлю чашку, чтобы не пролить кофе.

— Брак? — я удивлен, что мне удалось так контролировать свой голос, учитывая хаос, бушующий внутри меня.

— Да, через его дочь.

Ох. Это Алина, а не Юлиан.

Блять. Это Алина.

Сомневаюсь, что Юлиан что-то об этом знает, иначе он пришел бы в бешенство.

Печальная реальность политических браков в нашем мире, вероятно, не исчезнет никогда, и я не уверен, что Юлиан сможет остановить своего отца, чтобы тот рано или поздно не отправил Алину по этому пути.

— И что сказал папа? — спрашиваю я.

— Что Ярослав может пойти к черту, и его сын не продается.

Я улыбаюсь. Очень на него похоже.

— Кто-нибудь принял предложение Ярослава? — спрашиваю я.

— Насколько мне известно, нет. Иначе я бы действительно начала переживать за эту бедную девочку.

Я тоже, мам. Я тоже.

Но к тому же я бы еще думал о том, что, черт возьми, решит сделать Юлиан, когда придет время, и Ярослав все-таки выдаст ее замуж.

Зная его, он столкнется со своим отцом и выйдет из этой битвы лишь с новыми синяками и ссадинами. Возможно, сделает что-то радикальное, что приведет к еще более серьезным последствиям…

Мои мысли обрываются, когда я понимаю, что волнуюсь о Юлиане.

Я на самом деле боюсь, что с ним что-то случится.

Я в полной заднице.