Охотясь на злодея

Глава 35

Юлиан

Настоящее

Я смотрю на Вона долгие, бесконечные минуты после того, как он заканчивает рассказывать мне о том, что на самом деле произошло четыре года назад.

Что он тащил меня вниз с горы – определенно не бросил умирать в пещере, и да, я скорее поверю ему, чем Ярославу, большое спасибо.

Что проделал весь этот путь до Чикаго.

Он… поцеловал меня.

Теперь я хочу провести серьезный разговор со своим шестнадцатилетним «я» и надрать ему задницу за то, что не проснулся и не стал свидетелем того славного момента, когда Вон меня поцеловал.

Просто несправедливо, что он не спал, когда я его целовал, а я спал, когда он целовал меня.

Можно все переиграть как-то? Прямо сейчас, пожалуйста.

Я кашляю, и это чувствуется так, словно кто-то вонзил нож мне под кожу. Я тяжело дышу, в ребрах пульсирует боль. Моя рука покоится на моем изувеченном левом боку, поверх бинтов, скрывающих глубокие порезы – постоянное напоминание о том, что я, по сути, замотан, как мумия.

— Ложись, — Вон помогает мне перевернуться на спину, и в моих глазах он выглядит сокрушительно сияющим – ну, в моем правом глазу, потому что второй наполовину заплыл, и комната кренится, если я перевожу на что-либо свой взгляд слишком резко. Я двигаюсь медленно не потому, что хочу, а потому, что мое тело ведет себя как строптивый кусок дерьма.

— Лучше? — Вон внимательно наблюдает за мной, словно я замертво упаду, если чихну не так. Ладно, хорошо, может, он и прав.

— М-м-м, — говорю я, чтобы сэкономить энергию. Слишком долгие разговоры мешают мне нормально дышать, что глубоко оскорбительно – я, и задыхаюсь? Да ладно вам. Какая наглость.

К тому же из-за разбитой губы каждое слово отдает привкусом железа во рту, так что мне лучше сейчас помолчать.

Вон стоит рядом со мной, выглядя аппетитно в простых черных брюках и белой рубашке с закатанными рукавами и несколькими расстегнутыми верхними пуговицами, обнажающими линии его ключиц. Но с другой стороны, он всегда выглядел безупречно элегантно. Хотя его волосы немного в беспорядке, взъерошены пальцами и торчат в разные стороны.

— Хочешь что-нибудь поесть? Я принесу.

Я качаю головой.

— Лучше продолжай рассказывать мне о прошлом.

— Сначала ты должен поесть.

Я ворчу, но Вон, будучи Воном – совершенно непреклонным в таких вещах, – уходит и возвращается с подносом еды, в основном состоящей из супов-пюре, овсянки и какого-то местного бульона.

Он помогает мне есть, в какой-то момент даже кормит меня с ложки. Вон всегда был… скалой. Нет, крепостью.

Силой природы, которая каким-то образом сбавляет обороты и становится удивительно заботливой. Я всегда знал, что он ответственен до безобразия, но никогда не думал, что он еще и настолько же заботлив.

То, как осторожно он ко мне прикасается, насколько он сосредоточен, когда вытирает мне рот, словно я малыш какой-то – от всего этого у меня болит в груди, и дело вовсе не в сломанных ребрах.

Я стараюсь съесть как можно больше, потому что действительно проголодался, но у меня настолько все болит, что каждый глоток и вдох даются с трудом.

Как только я смог поесть и при этом остаться в живых, Вон отставляет поднос, дает мне лекарства и помогает снова лечь. Затем садится рядом со мной на кровать.

— Хочешь десерт?

— Сигарету?

Он прищуривается.

— Ты не будешь курить со сломанными ребрами, Юлиан. Каждый вдох заставит твои легкие страдать.

— Шучу, — не совсем. Сейчас бы мне очень не помешало покурить.

— Хорошо, потому что ты не будешь курить.

— Слушаюсь, мамочка, — я пытаюсь отдать честь, но это лишь вызывает боль в боку, и я стону. К черту все это, серьезно. Я как живой труп.

Вон берет мою руку и медленно прячет ее под одеяло.

— Перестань двигаться.

— Если послушаюсь, расскажешь мне еще что-нибудь о том, как приходил ко мне в больницу четыре года назад? — спрашиваю я, затем тяжело дышу. Это просто смешно.

Он устраивается на матрасе после того, как подоткнул мне одеяло, смотрит на меня несколько секунд, затем на стену напротив.

— Нечего больше рассказывать. Я ушел после разговора с твоей матерью, и на этом все закончилось.

— Неудивительно, что мама так паниковала, когда я проснулся, — я смотрю на богато украшенный потолок – серьезно, это место похоже на музей. — Она заставила меня поклясться жениться на женщине и завести детей. Благослови ее Бог, она была в ужасе от мысли о проблемах, которые я почти наверняка устрою.

— Она просто тебя любила, — шепчет он. — Боялась за твою безопасность и хотела защитить тебя, и ее страх был оправдан, учитывая реакцию твоего отца.

— Ты… не ненавидишь ее?

— За что? Она просто вела себя как заботливая мать, — он переводит взгляд на меня, и его глаза светятся в полумраке. — Она даже плакала. Не думаю, что она была против наших отношений как таковых, просто не хотела, чтобы мы стали мишенями гомофобной системы.

— Да, она извинилась за то, что не родила меня в другом мире, — я шевелю ногами и морщусь. — Я люблю свою маму, но мне не нравится, что она встала между нами. Ты мог бы быть моим все эти годы, но вместо этого мне пришлось смотреть, как ты целуешься с Даникой на той богом забытой парковке.

Он хмурится.

— О чем ты?

Я рассказываю ему краткую версию моей печально известной поездки в Нью-Йорк, которая произошла примерно через неделю после его поездки в Чикаго.

Как только заканчиваю, я выдыхаю.

— После этого мне пришлось тащить свою задницу обратно домой, потому что мама умерла, а Алину парализовало, и все из-за этой моей идиотской неспособности тебя отпустить.

— Эй, — он запускает пальцы в мои волосы, как делает это, когда я лежу на нем. — Твоя мама была больна, а Алина попала в аварию. Это не твоя вина. Если хочешь кого-то винить, вини меня за то, что я все это время был трусом. За то, что заставил тебя это увидеть, пусть и не намеренно.

Я пожимаю плечом, затем резко втягиваю воздух, потому что мое ублюдочное тело, очевидно, решило меня выбесить.

— Ты просто вернулся к той, в кого был влюблен.

Он качает головой.

— Нет? — с надеждой спрашиваю я.

— Нет, — повторяет он.

— Ты говорил, что влюблен в девушку и хочешь, чтобы она была твоей первой. Разве это не была Даника?

— Ну, да, но я начал встречаться с ней не по этой причине. Да, она мне немного нравилась, и это все упростило, но я сошелся с ней только для того, чтобы подавить любые нелогичные, нелепые чувства, которые испытывал к тебе. Я должен был забыть о тебе. Другого выхода не было.

Широкая ухмылка изгибает мой рот, но получается очень неуверенно, потому что у меня адски болит нижняя губа.

— Ты использовал Данику, чтобы забыть меня?

— Думаю, да. Мы использовали друг друга – я, чтобы получить ту структурированную жизнь, которую себе представлял, а она – ради власти и статуса. Хотя это не сработало.

— Что не сработало?

— Очевидно, я не смог тебя забыть, — он говорит это настолько тихо, что я едва смог его расслышать. — Я даже носил это с собой все время.

Он лезет в карман и достает брелок в виде пули, который я давно у него заметил, но он никогда о нем не рассказывал.

— Это пуля, которую я вытащил из тебя в пещере, — его голос все еще тихий. Даже немного смущенный.

— Ты хранил ее все эти годы? — мой собственный голос срывается.

— Да. Не мог ее выбросить. Не мог забыть то время, — он замолкает на мгновение, его голос немного дрожит. — Я пытался узнать, как у тебя дела на протяжении многих лет. Создавал фейковые аккаунты в социальных сетях, чтобы следить за тобой. Думаю, уже тогда я должен был понять, что игнорировать мои чувства было бесполезно.

Я ухмыляюсь.

— Шкаф-то оказывается прозрачный, да?

— Заткнись.

— Если тебе от этого станет легче, я спал со всеми парнями и девушками только для того, чтобы воссоздать ту искру, которую почувствовал в пещере. До этого я не был настолько распущенным, но после летнего лагеря спал с каждым, кто проявлял ко мне интерес.

— Хочешь сказать, это моя вина, что ты пихал свой член во все подряд?

— Частично? То есть нет, но тогда я думал, что ты меня бросил, и отчаянно пытался воссоздать ту искру, которую почувствовал, но в итоге так и не смог… Стоп. Подожди. Вообще-то, смог.

Его глаза темнеют.

— С кем?

— Ревнуешь?

— Не шути со мной, Юлиан, — его пальцы замирают в моих волосах, удерживая пряди, но не натягивая их. — С кем ты почувствовал эту искру? Я и так готов убивать при мысли о тех, кто был у тебя до меня, но почувствовать искру с кем-то другим…

— Это был ты. Расслабься, чувак.

— Я? — выражение его лица немного смягчается.

— Да. Я почувствовал эту искру, когда мы впервые по-настоящему поцеловались. И под «по-настоящему» я имею в виду не те нерешительные, украденные подростковые поцелуи четыре года назад.

Его губы дергаются в улыбке, и мне нравится, что он всегда улыбается рядом со мной, – иногда против собственной воли, а иногда, потому что не может иначе.

И в других случаях, как, например, сейчас.

— Мы были идиотами, — говорит он, его пальцы снова поглаживают мои волосы, почти убаюкивая.

— М-м-м, зато это была самая гламурная би-паника. Десять из десяти. Вообще-то, шесть из десяти. Потому что мы потеряли четыре года, понимаешь, к чему я клоню?

— Может, нам нужны были эти четыре года, чтобы оказаться там, где мы есть сейчас. Так что никаких «а что, если бы» или скрытых сожалений.

— Ты все еще о чем-то жалеешь?

— Не думаю, что вообще когда-то сожалел о чем-то, что касается тебя.

— В последний раз, когда я спросил тебя о твоих чувствах ко мне, ты назвал нас временными.

Он морщится, его пальцы на мгновение замирают.

— Ты никогда этого не забудешь, да?

— Не знаю. Может, когда-нибудь.

— Прости, малыш. Я никогда не считал тебя временным, честно.

Я прищуриваюсь.

— Ты говоришь это только потому, что я валяюсь на кровати весь в бинтах?

— Нет.

— И откуда мне знать?

— Мои родители все знают, — он выдыхает. — Твой отец послал им фотографию, где мы целуемся.

О, черт. Он что, тоже сейчас в бегах?

— Прости, — бормочу я.

— Перестань. Это был лучший повод для меня все им рассказать. Я не стал навешивать на себя ярлыки или что-то подобное, но рассказал им всю правду.

— Правду?

Он улыбается, и это самая широкая улыбка, которую я когда-либо у него видел.

— Да, они знают всю правду о том, что я думаю о тебе уже четыре года и что как бы я ни старался это отрицать, не думаю, что когда-нибудь смогу тебя забыть.

Мое сердце сжимается так сильно, что пульсация в ребрах меркнет по сравнению с этим.

Он раскрыл свою ориентацию родителям ради меня.

Мне почти страшно спрашивать, но я шепчу:

— И как они на это отреагировали? По крайней мере, не похоже, что они тебя избили, так что это хороший знак, да?

— Весьма спокойно. Мама даже напомнила мне, что быть с тобой не делает меня слабым, а папа сказал, что мне не стоит беспокоиться о месте Пахана еще десятилетия, и пока он жив, он пристрелит любого, кто посмеет сказать хоть слово о моих сексуальных предпочтениях, — он улыбается с чувством гордости. — Моя кузина Лидия тоже знает, как и ее родители, а также моя тетя по отцовской линии и ее муж. Вся моя семья в Нью-Йорке в курсе, что я отправился на самоубийственную миссию, чтобы спасти тебя, а тетя Карина назвала меня рыцарем в сияющих доспехах. Лидия хочет встретиться с тобой и лично проверить твои боевые навыки, чтобы понять, сможешь ли ты меня защитить, но не обращай на нее внимания. А мама и папа определенно хотят познакомиться с тобой поближе. Они могут приехать сюда, если ты не против, но давить я на тебя не буду.

Он говорит немного сумбурно, выпалив все это так, словно все это время ждал возможности высказаться.

— И еще кое-что, — продолжает он, заразительно улыбаясь и выглядя таким свободным и счастливым. — Я также расскажу своим друзьям, но хочу сделать это лично. Гарет уже знает и давно. Мы вроде как давали друг другу советы по поводу всей этой темы с влечением к мужчинам, и с этого все и началось. И на всякий случай тебя предупрежу, что он будет много над тобой прикалываться, но, думаю, это справедливо, учитывая, сколько всего о тебе мне наговорил Сайрус…

Он замолкает, вероятно, потому что я пристально на него смотрю. Его улыбка исчезает, когда он проводит рукой по волосам.

— Но опять же, никакого давления. Я понимаю, что это прозвучало как-то чересчур.

Я качаю головой.

— Вовсе нет. Я просто удивлен, что ты пошел на это.

Его брови сходятся на переносице в этом печально известном хмуром взгляде Вона, и я ненавижу себя за то, что испортил ему настроение, но затем он вздыхает.

— Я понимаю, почему ты так себя чувствуешь.

— Понимаешь?

— Да. Я всегда старался держать дистанцию между нами, отбивался от любых твоих попыток или предложений сблизиться, и даже называл нас временными. Логично, что ты относишься к этому с осторожностью, но я хочу, чтобы ты знал: я больше никогда так не поступлю, малыш. Прости, что мне нужно было сперва испытать страх тебя потерять, чтобы наконец прийти в себя.

— Я бы умер тысячу раз…

Он кладет ладонь мне на рот, его рука дрожит.

— Не говори так.

Я улыбаюсь в его ладонь, но от этого он хмурится только сильнее.

— В тот момент, когда я увидел тебя, обмякшего на полу без сознания, вся моя жизнь пронеслась перед глазами, и она была полна сожалений, – всего, что я должен был сделать для тебя, чтобы ты не оказался там. Я чувствовал, что подвел тебя, когда был нужен больше всего, и я никогда, слышишь, никогда больше не позволю никому причинить тебе боль.

Я медленно убираю его руку от своего рта, чтобы не вызвать слишком сильную боль.

— Единственный человек, способный причинить мне боль, – это ты. А эта боль – физическая. Она ничего не значит.

— Для тебя, может быть, нет, но не для меня. Боже, я хочу убить твоего отца.

— Не уверен, что это возможно, — я вздыхаю. — Я много раз уже думал о том, чтобы убить его, избавить себя и Алю от его жестокости, но так мы лишь станем мишенью для его приспешников в Чикаго. Почти все на его стороне, даже если Лукас пытается переманить их к себе. Да и он далеко не самый лучший вариант, поскольку мы с Алей ему никогда не нравились. Так что он избавился бы от нас, чтобы точно быть уверенным, что никто ему не помешает.

— Должен же быть какой-то способ, — задумчиво произносит он.

— Обожаю, когда ты строишь коварные планы, малыш.

Его губы приоткрываются, затем он прикусывает уголок нижней губы.

— Ты снова назвал меня малышом.

— Ну, ты мой малыш, Mishka, — я прикасаюсь к его лицу, полный решимости получить хотя бы поцелуй. К черту мое еле живое тело. По-хорошему мы вообще сейчас должны трахаться самым грязным образом из всех возможных. Просто к слову.

Стук в дверь разрушает момент. Вон прочищает горло и отстраняется, оставляя меня чертовски опустошенным, но по крайней мере не встает.

— Войдите.

Высокий, широкоплечий парень заполняет дверной проем так, словно владеет этим чертовым домом, и, судя по костюму-тройке, который сидит на нем как влитой, вероятно, так оно и есть. Все в нем резкое, – от чисто выбритого подбородка до того, как эти очки без оправы идеально ровно сидят на его носу. От него исходит аура лоска и безжалостности. Тот тип мужчин, кто может приказать кого-то казнить, а потом лишь поправить запонки. Одного взгляда на него достаточно, чтобы понять: этот человек может получить желаемое, даже разговаривая шепотом. Он просто существует, и все в комнате выстраиваются по струнке.

И все же он тепло улыбается Вону и говорит по-русски:

— Не помешал, Zolotoy?

— Нет, вовсе нет, — говорит Вон и указывает на меня. — Дядя, это Юлиан. Юлиан, это мой дядя Антон.

Я сдерживаю улыбку, потому что дядя Вона называет его «Zolotoy», что очень ему подходит.

— Приятно познакомиться, сэр. Спасибо, что позволили мне остаться, — я пытаюсь сесть, но Вон останавливает меня.

— Лежи, Юлиан.

— Я просто хочу правильно поздороваться с твоим дядей.

— Не двигайся. Он поймет, — он смотрит на Антона, который просто стоит и улыбается. — Верно же?

— Верно, — говорит он с акцентом по-английски.

— Я могу говорить по-русски, так что нет необходимости переходить на английский, — говорю я. — И по-кабардински тоже. Хотя и не так хорошо. Давно на нем не разговаривал.

— На Кабардинском? — спрашивает Антон, и Вон приподнимает бровь. Да, мы с ним не особо вдавались в подробности наших родословных, потому что я старался по-максимуму использовать все время с ним, чтобы трахаться.

Я рассказывал ему о происхождении моей матери и моего деда, но не упоминал о языке.

— Мамина семья родом из Кабардино-Балкарии. Их можно даже отнести к аристократической семье, из которой исторически происходило много благородных воинов и богатства. Баишевы, если вы когда-нибудь слышали о них.

— Слышал, — судя по голосу, Антон впечатлен. — Кто-то из них еще жив?

— Нет. Отец, – абсолютное ничтожество, – унаследовал их семейное поместье после смерти мамы.

— Есть еще ты и Алина, — мягко напоминает мне Вон.

Будучи таким сварливым засранцем, он определенно знает, какие правильные слова подобрать.

Снова раздается стук, прежде чем дверь распахивается, и входит парень, который… просто огромный. Крупнее меня, если это вообще законно.

Этот мужчина похож на настоящее оружие. Полностью сложен из мускулов, одет в брюки-карго и обтягивающую серую футболку. Брови настолько острой формы, что смогут разрезать стекло, и лицо, которое должно внушать страх, но производит обратный эффект, потому что в отличие от бесстрастного лица Антона, которое будто высечено из мрамора, он улыбается, затем обнимает Антона сзади и целует в щеку.

— Скучал по мне, Antosha? — спрашивает он, и у меня возникает чувство, будто я здесь третий лишний.

— Веди себя прилично, Макс, — говорит Антон. — Поздоровайся с Юлианом, — он наконец-то меня замечает, потому что с тех пор, как вошел, смотрел только на Антона. Он ласково хлопает Вона по плечу.

— Zolotoy.

— Дядя Макс.

— Привет, Юлиан. Я – Максим. Можно просто Макс, — он смотрит на меня. — Скорее поправляйся, и потом я возьму тебя с собой в самый лучший поход. Умеешь стрелять?

— Получше чем Вон.

— Не намного лучше, — говорит Вон.

Я смеюсь.

— Немного лучше.

— Вы, детишки, все равно не обойдете нас с Антоном, просто, к слову. Бывшие спецназовцы к вашим услугам. Мы с Antosha тогда отжигали по полной, — Макс смеется, обнимая Антона за плечи. — В любом случае, добро пожаловать в наш дом.

— Точно в наш? — спрашивает Антон, изогнув бровь. — Учитывая, что ты весь день провел на улице.

— Я сидел с сыном Майка.

— Построение зоны боевых действий для двухлетнего малыша теперь называется «сидеть с ребенком»?

— Это его закалит. Вы все мне потом спасибо скажете, — Макс снова обнимает Антона сзади, положив подбородок ему на плечо. — Хотя было бы куда лучше, если бы ты присоединился ко мне.

Я смотрю то на одного, то на другого, испытывая какое-то теплое чувство. Эти двое мужчин, одинаково могущественные каждый по-своему, кажутся самой счастливой парой на свете, прямо в самом сердце России.

— Майк – их сын, — говорит мне Вон. — На самом деле он двоюродный брат мамы и дяди Антона, но мои дяди усыновили его, когда ему было около восьми. Он женился пару лет назад, и теперь дядя Макс, похоже, считает двухлетнего сына Майка своим армейским проектом. — Он делает паузу, затем поднимает руку. — Это слова мамы, не мои.

— Ну, да, в принципе, так и есть, — говорит Макс. — У парня огромный потенциал.

— Ему два года, Макс, — говорит Антон. — С этого момента я буду присоединяться к вам только для того, чтобы останавливать твои нелепые затеи.

— В таком случае у меня будет куча возможностей тебя переубедить, — говорит Макс с ухмылкой, затем целует Антона в губы.

Вон держит меня за руку, улыбаясь, и на мгновение, только на мгновение, я вижу наше будущее в Антоне и Максиме.

И только в этот раз я верю, что все будет хорошо.